(Cepг. Ст. СТЕПАНОВЪ.)
1914 г.
Изданіе Суриковскаго Литературно-Музыкальнаго Кружка въ Москвѣ.
Въ избѣ было скучно, сумрачно, тихо... Только изрѣдка слышалась возня стоявшаго за печью теленка и блеяніе ягнятъ, спрятанныхъ отъ мороза.
Дѣдъ Нилъ и его внучекъ Степанка лежали на печи, на дерюгѣ. Степанка, притулившись къ дѣду, сжался въ комокъ, часто вздыхалъ и гладилъ его сѣдую бороду, а дѣдъ, положивъ руку на голову внука, шуршалъ заскорузлыми пальцами въ бѣлокурыхъ волосикахъ и пѣвучимъ голосомъ говорилъ:
-- Такъ-то, милый Степанушка, такъ-то, мой родной внучекъ: время было нудное, ни въ чемъ не моги отказываться... Итти-ли на барщину, или въ чемъ другомъ, тутъ ужъ, братъ, не ослухайся, а то живо на конюшню спровадятъ, а тамъ, извѣстное дѣло,-- дадутъ разовъ двадцать кнутомъ такъ, за здорово живешъ... и говори славу Богу, что не искалѣченный выйдешь! А то, всяко бывало -- и до смерти забивали, какъ скота... А попъ отпѣвалъ по-православному. Такъ-то, мой милый, мало-ли, что я видѣлъ на бѣломъ свѣтѣ!
Дѣдушка глубоко вздохнулъ, перекрестился и продолжалъ:
-- О-о-хо-хо!.. И хорошо, по доброму здоровію, все это миновало, вотъ привелъ Господь и тебя попестовать, родимый Степанушка. И-и, какъ маялись!.. А когда услышалъ я, что скоро придетъ свобода и отпустятъ на всѣ четыре стороны, взмолились мы тогда съ твоею бабкою Марфой, всплакнули много разъ отъ радости и стали цѣлыя ночи думать о ней... о свободѣ, а тутъ появился монахъ, прохожій изъ Москвы, сказывалъ, что, тамъ уже отпустили. Многихъ мужиковъ взбудоражилъ онъ тогда, а баринъ обозвалъ ихъ бунтарями, приказалъ связать и высѣчь, а послѣ этого отправилъ на безсмѣнную работу. Ну, а насъ все еще не кидала дума о волѣ... Цѣлыя ночи бывало, напролетъ, не смыкая глазъ, лежимъ съ бабкою да ведемъ разговоръ, -- ужъ больно хотѣлось на волю; наскучила эта проклятая барщина! По два человѣка изъ дому на работу брали, съ утра до вечера работали, не разгибая спины и не видя другъ дружки, а свою работу приходилось дѣлать рано утромъ, или ночью. Въ домѣ тогда только твой отецъ оставался, махонькій такой же, какъ ты, худенькій, съ сестренкой Еленушкой.
На минуту старикъ остановился, припоминая и колеблясь, съ чего начать потомъ продолжалъ:
-- Вотъ, какъ-то, по осени, и случилось несчастье: наскочили, Богъ вѣсть, откуда собаки барскія, затормошили, изувѣчили дѣвоньку, Еленушку, дня три страдала, бѣдная, и отдала Богу душу. А на кого было жаловаться?.. Никакого права намъ не было дано! Псари, видишь-ли, гоняли собакъ на прогулку, а онѣ, какъ ошалѣлыя, и забѣжали къ намъ. Повыла, повыла мать по Еленушкѣ, заболѣла, зачахла, а тамъ вышла еще какая-то кляуза,-- будто бабка плохо вымыла барскую собаченку. А и собаченка-то плевка не стоила, такая худящая, махонькая, дрянная. Долго бабка, сердечная, маялась, а тутъ, какъ на грѣхъ, пришла ей очередь итти на барщину. "Не пойду,-- говоритъ,-- Нилушка, силы моей нѣту-ти!" Вздохнулъ я,-- плохо, говорю, Марфушка, будетъ;-- запорятъ до смерти! "Ну, Богъ имъ судья, -- отвѣчаетъ,-- а я итти не могу, сильно неможется". Я такъ и ушелъ одинъ. Прихожу это я на барскій дворъ, прямо къ старостѣ, а -- докладываю: такъ и такъ, модъ, господинъ староста, жена моя нездорова, лежитъ на конникѣ и встать не можетъ, такъ что работать нынче не придетъ. А староста зыкнетъ на меня да кулаками по лицу... Дрожу, стою и слова сказать не смѣю.