Началась эта печаль Сонечки с сентября месяца. Похудела она, примолкла, побледнела с лица.
Стояли теплые ясные дни Бабьего лета. Сонечка, с папой и мамой, с сестрами и братьями, доживала последние летние дни в Павловске на даче. Доживала Сонечка последние дни лета и старалась в одиночестве гулять по парку, овеянному умиранием осени. Падали позолоченные листья деревьев, блекли цветы, тревожно и печально стрекотали в желтеющей траве кузнечики, грустно попикивали в кустах сирени синицы, вестницы осени. В чистом ясном небе пронесся первый караван гусей, возвращавшихся на юг с холодеющего севера.
Глядела Сонечка на живой, движущийся треугольник летящих птиц и думала о Володе... Один гусь почему-то отстал от своих товарищей и летел сзади и несколько поодаль от других. И Сонечка мысленно обращалась к этой, отставшей от других, птице и просила ее снести привет милому Володечке... Но на юг летели птицы, а Володечка уехал куда-то к Варшаве. Не попутно было птице снести привет бледной девушки, и Сонечка с грустью опустила лицо, и слушала, как кричали в небе улетающие птицы.
Шла по аллее парка Сонечка и вспоминала, как в этой же аллее, в день производства Володи в офицеры, они шли вдвоем, весело болтали о чем-то радостном и веселом. Ничего особенного не сказали они друг другу в этот день, а когда расставались в таинственном полумраке белой ночи, он нежно поцеловал её руку. Она подалась к нему, что-то прошептала, и он поцеловал ее в губы долгим сладким поцелуем. Ничего они не сказали друг другу, но было все ясно без слов.
Долго Сонечка не могла понять только одного, почему Володя, уезжая в провинцию, в полк, радовался чему-то новому и непонятному для девушки? Держался бодро, позвякивал шпорами, говорил громко и так весело смеялся, а Сонечка была грустная и ей казалось, что Володя не любит ее. А он любил ее, это она видела по всему. Простились они хорошо, даже поцеловалась при всех... Через месяц Володя прислал Сонечке "хорошее" письмо с пути на войну. Писал: "Буду помнить о вас каждую минуту, помолитесь обо мне, милая Сонечка... Может быть, Вы поедете на войну сестрицей, так встретимся"... С тех пор ничего не написал Володя, и Сонечка, сколько ни собиралась поехать на войну, папа её все говорил: "подожди, подожди"... Не поехала Сонечка за Володей и пути их жизни навсегда разошлись.
Прошли белые ночи, наступили ночи темной осени, и прислали из штаба телеграмму о Володе, Его убило неприятельским снарядом: разнесло, разметало юное тело в поле бранном и ничего от Володечки не осталось. Прислали родным Володи вещи, оставшиеся после офицера, и Сонечка ходила смотреть на эти вещи: кожаный чемодан, в котором лежали белье Володи, какие-то щетки, почтовая бумага и конверты, флакон духов, две плитки шоколада и новенькие, ни разу ненадёванные шпоры и фуражка с красным околышем. Сонечка взяла себе на память изящные блестящие шпоры с свежими ремнями, от которых так хорошо пахнет кожей. И теперь висят эти шпоры над постелью бледной девушки и напоминают о Володе. Если бы он был жив, шпоры звякали бы на его ногах, но молчат блестящие шпоры и висят над постелью бледной девушки...
С того дня, когда Сонечка рассматривала вещи Володины, началась новая, "пустая", как она говорила, жизнь. Жила она и не жила и словно томилась в каком-то странном ожидании чего-то нового, -- опять нового, чем жила и тогда, когда любила Володю. Часто ей казалось, что никакой войны нет и не пролетал над неизвестным полем тот неприятельский снаряд и он не убивал Володи. Он там, на войне, сражается героем и скоро приедет на побывку, чтобы сказать Сонечке, как любит он ее, именно ее, одну... Она доставала из стола карточку Володи. Снят он юнкером, в фуражке без козырька, с портупеей через плечо, а глаза ясные и улыбка у губ.
Плакала Сонечка над карточкой жениха, который никогда не придет к ней, и уходила к бабушке Варваре Петровне, и плакала у её кресла-коляски. Старая, параличом разбитая бабушка встречала внучку нежно и любовно, потому что знала, какое горе на душе девушки. И у старой бабушки Варвары Петровны на всю жизнь осталось горе, похожее на горе девушки. Так жили и плакали две женщины -- молодая и старая -- над одним и тем же горем, и горе это сближало их.
Бабушка находила в себе утешение и шептала внучке:
-- Сонечка, милая... скоро откроется мой лазарет, и ты будешь сестрицей...