Запер Давыдка свою пустую избу и уехал в Петербург.
О своей последней петербургской жизни Давыдка не любил рассказывать даже другу своему, кузнецу Соломону.
Из Петербурга вернулся он домой совсем разбитым и точно постаревшим. Да и было отчего постареть: Хильда не захотела с ним много разговаривать и только сказала:
-- Уходи ты от меня, пьяница и мот! Без тебя проживу!..
Дети тоже встретили его не как отца, а как врага. Пропил с горя Давыдка деньги и хотел даже бросится в Неву с Александровского моста, но побоялся умереть и остался жить. Потянуло его в деревню, где всё же можно пожить в своё удовольствие. До Белоострова добрался на остатки денег, а потом километров сорок прошёл до деревни пешком.
Молодёжь посмеивалась над неудачным путешественником, а Давыдка не обижался и, смеясь, хвалился:
-- Зато и пожил я в Петербурге... Ух!..
-- Говорят, ты в ночлежных домах кутил? -- смеялись безусые пойги [фин. Poikia -- Подростки. (Прим. ред.)].
-- Эге! Там, где веселился Давыдка, туда вас не пустят.
-- А, говорят, ты только до Белоострова доехал, да там и остался, -- шутили другие.