Давыдка старался всех уверить, что деньги прожил он, именно, в Петербурге, а Белоостров что!
Но так втайне и остались подробности жизни Давыдки в Петербурге.
Для Давыдки началась совсем уже новая жизнь. Хуже всего то, что его точно как-то не стало на свете. Ходит он по знакомым местам, встречает знакомых людей и даже с давнишними своими приятелями хорошие разговоры заводить, а люди эти точно чужие ему стали.
Никто Давыдку не обижал, но так как-то чувствовалось, что между ним и остальными людьми земля провалилась, и стоит Давыдка на одном краю пропасти, а все остальные люди -- на другом. Даже и друг его, кузнец Соломон, стал относиться иначе. Работу его оценивал дешевле, нежели прежде, и Давыдка теперь уже не так часто пил кофе со спиртом.
-- Скуп ты стал, Соломон, -- упрекнёт, бывало, Давыдка приятеля.
-- Не скуп, а дела плохи стали -- работы нет! -- ответит Соломон, а сам спрячет от Давыдки глаза, точно боясь глянуть в лицо приятеля.
-- Насчёт платы я ничего, сколько хочешь, плати, а вот... Помнишь, как мы с тобою кофе со спиртом пили? А?
-- Кофе со спиртом -- вкусная штука! Да только труднее и труднее стало добывать спирт-то.
И Соломон рассказал, как месяц тому назад у него на станции отобрали целую бутылку спирта и тут же на его глазах разбили склянку о рельсы.
-- Кто же это? Констебль? [фин. Konstaapeli -- Полицейский. (Прим. ред.)]