-- Ха, констебль? Он со мной и сам не раз пил и водку, и спирт. Начальник станции, этот, молодой-то, строгий очень... Слезаю я с поезда, а у меня корзина в руках. "Что, -- говорит, -- у тебя тут?". "Мясо", -- говорю. И вправду, мяса в Петербурге купил. "А там что, внизу корзины?" -- опять спрашивает. Пощупал рукою, перкеля, и достал бутылку, да и разбил... Вот, ведь, что вышло.
Соломон, собственно соврал, будто у него начальник станции разбил бутылку со спиртом. Он был только очевидцем такой печальной истории: бутылку со спиртом отобрали у одного извозчика, а не у кузнеца. У Соломона и во время беседы с Давыдкой был спирт, а если он и скрывал это, то только потому, что относился к другу как-то по-иному.
Скорбно было Давыдке работать у Соломона на новых условиях, но что же было делать? Надо же как-нибудь прожить зиму.
За лето Давыдка не беспокоился. Наедут дачники, займут все комнаты в пансионе, что на горе в берёзовой роще, а тогда и ему найдётся работа.
Каждое лето Давыдка состоял при пансионской кухне нечто вроде кухонного мужика. Работа была лёгкая, а пища... Пища господская, потому что с господского стола всегда что-нибудь останется. Да и так-то при пансионе всегда возможен заработок. Поможет Давыдка извозчику втащить в пансионские сени чемоданы или узлы, глядишь -- барин или барыня какая-нибудь и сунет гривенник, а то и пятиалтынный.
Давыдка не любил работать за жалованье. Ему бы только сытым быть, да пить водку или спирт. А за водку он готов сделать всё, что угодно.
Минувшей весною, в апреле, случилась с Давыдкой большая беда.
Лёг он с вечера спать в своей избе на жёсткой постели и уснул крепко. А ночью поднялась вешняя буря. Воющий ветер дул с моря, гудя в лесу и свистя около стен финских хаток. Свистел ветер и около избы Давыдки, стучался в худое, дребезжащее оконце, сдирал с кровли доски, а потом налёг своей могучей грудью на углы хаты бедного одинокого финна да и потряс до основания всю его ветхую постройку.
Рухнул потолок избы и придавил Давыдку в хате. Встали поутру соседи, глядят, -- а Давыдкина изба разрушена: стены пошатнулись и дали трещины, а из развалин тянется к небу чёрная печная труба. Прислушались люди и слышат -- несётся из-под развалин человеческий стон да хрип.
-- А, верно, Давыдку потолком придавило, -- сказал кто-то.