-- Тебе бы давно пора подохнуть... развратник!.. -- злобно выкрикивает мама.
-- А тебе?.. Тебе надо остаться жить?.. Да?.. -- вскочив со стула, забормотал весь раскрасневшийся отец. -- Тебе надо жить, чтобы выйти замуж на этого... любовника-то твоего... актёрика-то.
-- Замолчи ты, проклятый!..
Мама встала, бросила на стол чайные ложки, которые перед тем перетирала полотенцем, вышла в угловую комнату и бросилась на кушетку.
Опять с ней случилась истерика. Я подбежал к графину с водой, а тётя Аня бросилась к маме. Отец стоит у окна и тяжело дышит, а дед сидит покойный, молчаливый, и тихая улыбка застыла на его губах.
Молчание. Тикают часы. В угловой комнате свистит и заливается разными трелями канарейка. И странно звучит её радостное пение в доме, где так много враждуют между собою близкие.
XV
Случилось что-то страшное в нашем доме... Был поздний час вечера. Часы только что пробили двенадцать... И выла осенняя буря в саду, и смотрела чёрная ночь в окна. А в доме у нас было тихо и тоскливо. Горела над длинным столом большая лампа под белым абажуром. Примолк на столе потухший самовар. Горничная Глаша мыла чайную посуду. Отец читал газету. Мама раскладывала пасьянс. Дед, закутанный пледом, сидел в кресле с высокой спинкой и молчал, и не бродила по его губам насмешливая улыбка.
И все мы молчали и слушали... Гудела за окнами осенняя буря, и слышался шёпот. То тётя Аня стояла в угловой комнате перед иконой и молилась... Шёпотом молилась, и мы все слышали этот шёпот, но не слышали слов молитвы... Шёпотом молилась тётя Аня, и только одну фразу улавливали мы все из её молитвы:
"Упокой, Господи, душу рабы твоей Авдотьи... Упокой, Господи, душу рабы твоей Авдотьи"...