То и дело подливая в стакан коньяку, Венчиков пил, и по выражению его лица можно было думать, что он собирается сказать что-то, но он упорно молчал, несмотря на все старания со стороны Степана Ивановича вовлечь мрачного соседа в какой-либо разговор.
На Степана Ивановича и его жену мрачное молчание Венчикова произвело самое удручающее впечатление; они, видимо, чувствовали себя так, как будто в чём-то провинились перед ним.
-- Домой-то уж я не поеду, -- наконец, произнёс Венчиков.
-- Ах, пожалуйста, Сергей Константинович, мы вас в гостиной уложим, -- точно чему-то обрадовавшись, начал Степан Иванович.
Часу в одиннадцатом вечера мы с Венчиковым пожелали хозяевам спокойной ночи и удалились на отдых.
Для Венчикова постель была приготовлена в гостиной на широком кожаном диване, для меня -- в соседней угловой комнате, которая, очевидно, заменяла Степану Ивановичу кабинет.
Всё время, пока мы размещались и укладывались, Венчиков хранил глубокое молчание и отчаянно сопел и пыхтел. Через дверь я видел, как он разделся и, оставшись в белых панталонах и красной рубахе, закурил толстую папиросу и, медленно укрывшись одеялом, улёгся. Он лежал с высоко приподнятой на подушке головою и пристально всматривался в пламя свечи, стоявшей на столе у дивана, и как будто о чём-то размышлял. Наконец, он негромко произнёс:
-- А, ведь, не дал мне денег-то, проклятый купчишка!.. На два месяца просил, только на два месяца...
Он сбросил с себя одеяло и, отдув жирные красные щёки, тяжело вздохнул. Пламя свечи затрепетало от напора его дыхания, и в комнате по стене и потолку задвигались тени.
-- Человеку предлагал всевозможные гарантии, закладывал ему свои ружья, и ничего это не помогло. Понимаете, -- ружья закладывал, единственно дорогие мне вещи на свете, и хоть бы бровью моргнул, пёс проклятый...