Венчиков уселся на краю дивана и опустил на пол ноги.
-- Хоть бы ещё коньяку, что ли, выпить, а то всё равно не уснёшь, -- проговорил он. -- Купчишка думает, что я к нему на именины приехал... но ошибается... Плевать я хочу на его именины-то! Приехал я к нему денег занимать. Да, слишком большая честь, чтобы дворянин Венчиков счёл нужным побывать на именинах у купчишки и мужика в немецком платье.
Венчиков поднялся, широким размахом рук потянулся и, ступая босыми ногами по полу, перешёл ко мне в комнату. Признаться, я не особенно доволен был этим вторжением. За весь именинный день я физически и нравственно утомился, и мне хотелось отдохнуть перед сном с книгою, которую я предусмотрительно захватил с собою; надоел мне и Венчиков со своей циничной развязностью. Подойдя к кушетке, на которой я лежал, он остановился, упёрся руками в собственные бока и сказал:
-- Вы, может быть, думаете, что эта неудача приведёт меня в отчаяние?..
-- Нет, я этого не думаю, -- отвечал я.
-- То-то! Я не привык впадать в отчаяние от такого пустяка... Мне только страшно досадно, что я заикнулся ему о деньгах. Никаких отказов я не признаю. Понимаете, -- не признаю!.. А то -- получить отказ от какого-то мужика!.. Чёрт знает, конечно! Но, ведь, может же быть, что его дед там какой-нибудь или прадед был крепостным моего деда...
Венчиков опустился в кресло у стола и задумался.
-- Чёрт знает, как-то всё странно складывается в моей жизни! -- снова начал он, и в голосе его послышались какие-то неуверенные и дрожащие нотки. -- Как будто я живу-то только для того, чтобы наблюдать собственное умирание... Понимаете, -- умирание... В детстве был сыном крупнейшего помещика в губернии, потом подрос, и наши владения урезались. Побыл четыре года в драгунах, а когда вышел в отставку и приехал домой -- пришлось снова урезать имение. Наконец, дело до того дошло, что и эту усадьбу пришлось продать поганому купчишке, а самому, извольте-ка, ютиться на хуторе, на двухстах десятинах... Нет, в этом есть что-то роковое!..
Он немного помолчал, потом грузно поднялся, дошёл до стола у своей постели и, закурив папиросу, снова вернулся ко мне в комнату и уселся в кресло. Я отложил книгу в сторону и ждал, что будет дальше.
-- Вот здесь, где вы изволите почивать, у меня был кабинет, -- начал он снова, разводя руками. -- На стенах висели всевозможные ружья, пистолеты, ягдташи и патронташи; у стола лежала медвежья шкура, на столе альбомы, портреты и разные там безделушки, и всё редкостные-с, старинные-с!.. Вон, слышите, в доме тикают часы. Это были мои часы, бронзовые, старинные. Вон там, -- он указал на стену гостиной, где над диваном висела какая-то олеография, -- вон там висел портрет моего отца, гвардейского генерала. Кругом на стенах висели портреты дедов и прадедов, и всё заслуженные люди... передовые люди России!.. А обстановка этих комнат разве такая была? Впрочем, что всё-то вспоминать! Я не могу понять только одного: в силу каких таких причин всё это изменилось?.. Всё вокруг меня умирало с удивительнейшей последовательностью и быстротой: не осталось ни одного родственника, да вот и из старых-то знакомых только Марья Романовна с братом и остались; Александр Александрович Хвостов умер позавчера, и нам верно пора убираться...