Лысый Флюгин, отличавшийся благочестием и "правильным" поведением, сбрасывал с себя печать боязни и скуки и хохотал как мальчик.
Ему не нравились только слова Черномордика о канцелярской пыли.
-- Что вы, Николай Николаич, никакой на нас пыли не насело...
Черномордик добродушно усмехался, а про себя думал: "Боже мой, какие жалкие люди!"
С появлением Черномордика в угловой комнате, в душную атмосферу чиновничьей жизни проникло и печатное слово.
Журналы и газеты выписывались кое-кем из чиновников, но никто из них не решался читать газеты в здании палаты, так как во всех присутственных местах города было известно, что губернатор -- открытый враг печатного слова и не терпит в чиновниках увлечения гласностью.
-- Главными должны быть только законы, циркуляры и предписания, -- говорил он, -- а все, вообще, сведения о жизни следует почерпать из "Правительственного вестника". Что начальство найдёт возможным опубликовать, то чиновнику и следует знать, а об остальном предписываю умалчивать...
Эти слова местного сатрапа были руководящими, и никто из чиновников не осмеливался иметь иного суждения.
-- Наш губернатор боится гласности, потому что он -- сын тьмы, -- горячо протестовал Черномордик, когда узнал мнение губернатора о гласности.
-- Да не кричите вы, Николай Николаич, так громко! Кто-нибудь ещё подслушает, -- останавливал его Флюгин.