-- Бррр!.. Холодно... -- выкрикнула она, скрипя зубами, и добавила глухим голосом. -- Проклятая... дьявольская жизнь!..
И смолкла, точно испугавшись за смысл своих слов.
Глухой мрачный переулок. Тёмный двор колодцем. Тёмная осклизлая сырая лестница. Какой-то хриплый, точно простуженный звонок. Какой-то удушливый пряный запах из убогой квартиры, когда приотворилась дверь...
Как тяжёлый сон я вспоминаю эти впечатления.
-- Вы знаете, -- сказала она, когда мы поднимались по лестнице, и я освещал путь зажжёнными спичками, -- в 21 номере у нас была холера... какого-то рабочего схватила...
Сердце моё как будто сжала какая-то колючая рука, и я спросил:
-- А где этот 21 номер?..
-- Ха-ха-ха! -- рассмеялась она. -- А вы струсили? Не бойтесь -- на той лестнице...
В её небольшой затхлой комнате в два окна опрятная постель, диван, овальный стол, стулья в серых чехлах, занавески и комод с какими-то пузырьками и коробочками и с запылёнными бумажными цветами. В этой комнате не было ни тепла, ни яркого света, ни уюта, ни радости...
И странно, в переднем углу висела маленькая, тёмная икона, а перед нею светилась лампада. Пока она зажигала лампу, я рассматривал цветы на окнах. И цветы здесь запылённые, поблёкшие, скучные...