Двуглавая низенькая ветхая церковь в глубине "поля мёртвых". Церковь с мрачными кирпичными стенами, узенькими тёмными окнами. Купы цветущей сирени и акации окружают церковь; тонет она в зелени кустов и кажется крошечной, -- и сама походит на большой памятник над чьей-то могилой.
Наша детская помещалась в угловой комнате: два окна выходили на выгон, и одно -- широкое и высокое -- в кладбищенский сад под сень густых берёз.
По вечерам, готовя уроки, мы боялись оставаться в комнате одни, и дверь в столовую всегда была раскрыта. Ночью в детской зажигали ночник и отворяли вторую дверь в спальню родителей. Когда у нас была няня, она спала с нами. Где теперь она, наша няня, милая старушка Акулина? Уехала в деревню на праздники да так и не приехала. Мама говорит, что у неё были какие-то неприятности в деревне, а нам с Лидой думается, что Акулина умерла...
Почему мы так думаем -- не знаю... Нам кажется, что старые люди обязательно умирают. Живя на кладбище, почти каждый день слышишь печальный погребальный перезвон, видишь, как отец ежедневно кого-нибудь хоронит или служит панихиды... Всё это похоронное и печальное -- может ли оно воспитать мысль о живом человеке? Человек -- смертен. Только и есть в нём понятным -- это смертное.
Где же мои радости? Где же моё представление о жизни?
Как-то раз мне удалось подслушать такой разговор отца и матери. Не знаю, с чего начался этот разговор, но когда я вошёл в столовую, мой слух уловил следующие слова отца:
-- Ведь, вот, матушка моя, перестала же ты бояться кладбища и покойников... А бывало... Помнишь, как поселились-то здесь? Из-за тебя чуть в другой приход не попал.
-- Привыклось... Что же поделать... -- сказала мать.
-- Теперь не пожалеешь, что я тогда уговорил?
-- Чего же? Живём, слава Богу... Достатки есть, ребят в гимназии обучаем.