-- Чтобы быть кладбищенским батькой, довольно с меня и того, что я в семинарии проходил. Почитаем-ка, мать моя, "Дельце".
Старинный журнал "Дело", скупленный отцом у букиниста чуть ли не целым возом, отец мой называл "Дельце". И читал он старинные, в строгих переплётах, книги и знакомился с "чужой", былой жизнью.
Как-то раз, когда мы были с ним вдвоём, он сказал мне:
-- Попал бы я в академию, Митенька, быть бы и тебе в семинарии. А теперь, брат, шабаш. Иди ты по светской карьере, может, скорее своё счастье найдёшь. Учись только хорошенько: наука всё может превозмочь. В доктора выйдешь -- будешь человечество лечить, в адвокаты -- будешь защищать его от неправды. А то, видишь, к чему свелась моя жизнь -- мертвецов хоронить!..
И он опять уставился глазами в пламя лампочки, и я снова прочёл в этих глазах его безысходную грусть.
Что с ним произошло? Отчего он такой стал? Я задавал самому себе эти вопросы и боялся идти за разрешением их к кому бы то ни было. Мне казалось, что только сам отец мог бы разрешить мне их, а он молчал...
И было это какое-то особенное -- кладбищенское молчание...
IV
Дом наш -- мрачный кладбищенский дом -- главным фасадом выходит на городской выгон, а по бокам около него и сзади, где пристроены дощатые крыльца с крутыми лестницами, растут большие старые берёзы с густыми ветками. А за густо разросшимися около дома берёзами тянутся широкие и узкие кладбищенские аллеи. Тянутся, скрещиваются и расходятся во все стороны аллеи, а по сторонам их могилы с памятниками и крестами; есть и могилы без крестов, и их зовут "забытыми".
Кладбище отгорожено от выгона высоким дощатым забором, ворота высокие, окрашенные в бурый цвет, и наверху ворот деревянный крест, а около узкой калитки, которая замыкается на ночь, часовенка с "неугасимой" лампадой перед иконой Иоанна Крестителя.