Неизвестный сидел на скамье за старой оградой. Могилка была обложена дёрном, но без цветов. Старая, забытая могилка. И крест на ней стоял ветхий, покосившийся, и жестяная дощечка на кресте стёрлась, слиняла и заржавела, -- и чуть заметно темнела на ней какая-то надпись.
Тихий ветерок ясного летнего дня пошевеливал тёмные пряди волос головы неизвестного, а он, задумавшись, сидел, скрестив на груди руки, и смотрел куда-то вниз на могилку... На носу его поблёскивало золотое пенсне с тёмным толстым шнуром, прицепленным к петлице пиджака.
Мы прошли недалеко от неизвестного, но он нас не заметил: так велика была его печаль о близком. Мы прошли за высокую новую ограду купца Лудейникова. В этой ограде густо разрослась бузина, и частая листва кустов скрыла нас от неизвестного. Мы смотрели на его красивое, задумчивое лицо, и безмолвные и подавленные какой-то новой грустью, боялись пошевельнуться... Вот неизвестный снял пенсне и отёр платком глаза... Мы с Лёшей глубоко вздохнули, храня молчание... Есть что-то глубоко-скорбное в скупых, сдержанных слезах, когда этих слёз хватает только на то, чтобы оросить ресницы.
-- Пойдём тихонько... Пусть он плачет один, -- сказал Лёша.
И мы пошли...
-- Дети! Дети! -- вдруг окрикнул нас неизвестный.
Мы остановились, глядя в его сторону.
-- Дети! -- повторил он и встал и, всмотревшись в нас близорукими глазами, добавил. -- Господа, не могу ли я попросить вас зайти сюда?
Нерешительно, но мы пошли на его зов.
-- Пожалуйста, господа, на минутку...