-- Вот, ведь, Гаврила, судьба-то какая!.. Ты всё мечтал об огороде, а вон что теперь делаешь, -- на Ивановском кладбище кресты сеешь...
Насупив рыжие брови, Гаврила сердито смотрит на дьякона, а тот продолжает:
-- Сеять кресты-то сеешь, а плодов-то тебе никогда не дождаться... Да, мил человек, никогда!..
-- А ты, отец Иван, мотри-ка, сегодня выпил... Статочное ли это дело -- говорить так о крестах?.. С огородами сравнял!..
Присутствовавший при этом разговоре дьячок Корнелий Силантьич зевнул, перекрестил рот и сказал:
-- Всё сердятся люди... ссорятся... А для чего?.. Кого вон сюда сносят да в могилки зарывают, а кому Господь иную долю предназначает: и жив человек, и всё равно что мёртв...
Я часто вдумывался в глубину этих слов, -- и на душе становилось темно и холодно. Все мы, собравшиеся под кров мрачного кладбищенского дома, -- ни живые, ни мёртвые...
Жена дьякона, Анна Ильинична, тоже как-то раз говорила, что и её судьба сложилась не так, как хотелось. Как-то раз в ссоре с мужем она выкрикнула:
-- Знала бы, что ты такой деспот, ни за что не пошла бы за тебя замуж!.. До сорока пяти лет прожил, а всё в дьяконах... Иван Игнатьевич Целердовский вон камилавку уже получил... А он сватался за меня... Дура была... отказалась... была бы, может, скоро и протопопицей.
О. Иван молчал, а по всему широкому лицу его расплывалась улыбка. Скосив глаза, он смотрел на воспалённое гневом лицо жены и говорил: