-- А что? О какой я душе-то говорю? Разве о праведной? Ого! Отец Иван не дурак и по праведной душе панихидку споёт... Я имею в виду души вон этих проклятых людишек, что живут в нашем городе... К нам, ведь, их всех перенесут, людишек-то из города, а мы с Гаврилой закопаем их в землю, да и панихидку с отцом иереем споём... Не так ли, Гаврила?
-- Закапывать людей в землю -- это одно дело, о. дьякон, а бросать грязные комья этой земли в людей -- это совсем наоборот...
-- Что наоборот-то? Дурья ты голова! Наоборот... борот... орот... рот... от... т... И это еры проклятое на конце... И какое ты мне слово ни скажи, -- сейчас я его по косточкам разложу, и ничего от него не останется, потому -- силу имею дерзать! А ты что? Гаврила... аврила... рила... и т. д. И... вот от тебя ничего и не осталось... Понял?
-- Будет уж тебе, -- взмолилась снова дьяконица, -- болтаешь, болтаешь...
-- Ну, что будет?
-- А то и будет: разложил ты сегодня целую бутылку по рюмочкам, -- и ничего от неё не осталось.
Все засмеялись.
-- Водочку, мать моя дьяконица, я разложил на составные элементы, а бутылочка-то осталась невредимой. Завтра, вот, мы с Гаврилой обменяем её на новую, запечатанную, и опять будем разлагать на составные элементы. Потому у нас здесь, на кладбище-то, и всё предназначено на то, чтобы разлагалось на составные элементы. Вон сколько под крестами разных покойников, и каждый из них разлагается. Жив был человек, царь природы, а потом эта же самая природа-то и разлагает своего царя на составные элементы... Вот вам и вся мудрость жизни!
-- Это всё так-то так, -- прервал дьякона отец, -- и человек разложится, и все мы вымрем, а вот что я вам, о. Иван, скажу...
-- Ну, ну, а что, о. Ипатий?