Я в недоумении остановился у порога и не знал, что мне делать с собою -- пройти ли к себе или остаться и принять участие в семейном горе. Но дядя сам разрешил моё недоумение.
-- Бедняжка, плачет! -- проговорил он печальным голосом, кивая в сторону горничной. -- Мать у неё в деревне умерла.
Меня тронула участь Дуняши, и я ближе подошёл к ней, рыдающей и жалкой, и что-то сказал в утешение. Тронутая моим участием и дав волю слезам, она зарыдала ещё громче.
-- В деревню ей придётся ехать, -- говорил между тем дядя. -- По весенним-то дорогам как она поедет, я и не знаю... Уговаривал её остаться, потому, всё равно, уж не поможет же она матери: суждено умереть, ну и умерла...
Дядя говорил убедительным тоном, обращая своё взволнованное лицо то на меня, то в сторону плачущей.
И в продолжение всего дня и вечером дядя старался уговорить Дуняшу не ездить в деревню, пугая девушку весенней распутицей. Но, несмотря на это, на другой день, рано утром, Дуняша уехала.
В это печальное утро самовар подала в столовую Василиса, грузно ступая по полу каблуками своих громадных башмаков, и мне припомнились тихие шаги уехавшей Дуняши. За нею следом явилась и Марфа Ильинична, принеся булку, масло и сыр. Старуха вздыхала, искренно сожалея о случившемся, и долго бормотала:
-- Как-то она доедет по этакой дороге?.. Одежонка-то городская, а метели-то в лесу лютые, деревенские...
Невесёлым явился к утреннему чаю и дядя, и мне показалось даже, что глаза его были заплаканы, а на лице запечатлелись следы бессонной ночи. Марфа Ильинична, приготовившаяся разливать чай, украдкой глянула на него и опустила глаза. Дядя молчал, склонившись над столом, и с задумчивостью в глазах размешивал ложечкою в стакане сахар. Я также молчал, бегло пробегая урок, и все мы чувствовали какую-то неловкость. Немного спустя, дядя позвонил и приказал появившейся Василисе позвать Прокофия Андреевича, который не замедлил явиться.
Старик вошёл с опущенной головой, как всегда, поздоровался с дядей, молча поклонился мне и остался у двери в выжидательном положении.