-- Садись, Прокофий Андреич, чай пей, -- обратился к нему дядя.
Он придвинул к столу стул и уселся.
Перемена в отношении приживальщика со стороны дяди нисколько не удивила меня. В случаях семейного торжества и семейной печали дядя всегда призывал Прокофия Андреича, разрешая ему вместе с нами пить чай и обедать. Как только приживальщик почувствует перемену в отношениях, -- делается развязным и пускается в разговоры, не дожидаясь вступления со стороны барина. Так произошло и в это утро. Вооружившись стаканом чая, он начал:
-- Теперь, Марфа Ильинична, и вам потруднее будет, без Дуняши-то...
Та посмотрела на барина косыми глазами и промолчала.
-- Трудно будет ей доехать до деревни: речка вскрылась, овраги полны воды, -- немного помолчав, продолжал он.
Все молчали. Чем-то поощряя себя к разговору, после небольшой паузы, Прокофий Андреич снова продолжал:
-- Ну, да, ведь, никто не гнал -- сама надумала!..
-- Ну, будет тебе!.. -- резко оборвал оратора дядя, и Прокофий Андреич осёкся: голова его ушла в плечи, и он виновато посмотрел на дядю.
С отъездом Дуняши у нас в доме многое переменилось. Дядя целыми днями хмурился, замкнувшись в себя со своими невесёлыми думами. За столом во время обеда или чая он больше молчал, а потом спешно уходил в кабинет, или углубляясь в раскладывание своих марок, или подолгу беседуя о чём-то с Прокофием Андреичем. И я мог теперь распоряжаться своей особой по собственному усмотрению, свободно располагаясь в столовой, в гостиной или в зале.