-- От программы он никуда не уйдёт, -- хмуро заявляет Пекко. -- Ведь он сапожник как и я... Земли у него тоже, что и у меня: усадьба да луга все в каменьях.
Иоган -- высокий, стройный, с худощавым лицом. Глаза у него утомлённые, говорит вяло. Здороваясь, он крепко пожал мне руку и улыбнулся только глазами, как умеют улыбаться только финны. А исчезла улыбка в глазах, и опять в этих глазах -- немного хмурое выражение.
Идём втроём вряд по широкой улице. Солнце светит ярко, по земле стелется снеговая дымка, "позёмка", как говорят у нас в России. Шуршат по снегу лыжи, и в их шорохе ухо улавливает что-то успокаивающее. Тихо на улице деревни, безмолвно в лесу, когда мы свернули с широкой дороги и вышли под зеленеющие своды елей и сосен.
Я попросил Пекко втянуть Иогана в разговор на тему о партии "христианских рабочих". По-русски Иоган, что называется, ни слова, так что Пекко пришлось говорить с ним и за себя, и за меня, и со мною за своего товарища. Иоган весьма охотно рассказал и о себе, и о своих соображениях, благодаря которым перешёл в партию "христианских рабочих", изменив социалистам.
Он, действительно, по-прежнему разделял программу рабочей партии, особенно экономические её параграфы, но его, как передал мне Пекко, "напугало поведение социалистов в сейме". Он боится изменения выборного закона после ряда роспусков сейма и боится нового неведомого закона, который может лишить его права на голосование. Иоган сослался даже на черносотенный петербургские газеты, в которых будто бы уже заговорили о перемене выборного закона в сейме.
Своей новой партией "христианских рабочих", как оказалось, он также недоволен, потому что она будто бы слушается "господ" из партии старофиннов. В заключение Иоган сказал, что снова подумывает о том, чтобы примкнуть к рабочим-социалистам.
-- Почему же, -- спрашиваю я Пекко, -- христианские товарищи не понравились товарищу?
Пекко лукаво улыбается и отвечает:
-- Что же, -- говорит он, -- они только о христианстве думают и кричат...
...