-- А если бы и мне поехать с вами сестрой милосердия? -- решилась наконец Гундобина и испугалась своего голоса.
Лицо Анны Александровны вдруг побледнело, и она сказала:
-- Вам? Не знаю как, Гундобина... Но теперь вы ещё больны! -- как можно мягче и радушнее старалась ответить фельдшерица.
-- Я хочу на войну, Анна Александровна, -- заявила Гундобина. -- Я буду ухаживать за ранеными...
Она сбивчиво и долго говорила, стараясь как можно больше высказать своих мыслей, а Анна Александровна внимательно слушала её и не могла проронить ни слова.
Она знала, что желание Гундобиной невыполнимо, и ей трудно было в этот момент сказать девушке правду. Ей хотелось броситься Гундобиной на шею, обнимать и целовать её как свою дорогую, милую сестру. В эту минуту обеих их связывало что-то общее, большое, но непонятное и туманное, что-то такое, что влекло их друг к другу.
Гундобина невнятно пробормотала конец последней фразы и, замолчав, уставилась в лицо фельдшерицы большими расширенными глазами с немым запросом. И Анна Александровна, не поднимая на неё глаз, ответила:
-- Завтра я окажу доктору Тихону Фёдоровичу, и мы вместе обсудим это дело...
Анна Александровна подняла глаза и встретилась с ясным взглядом Гундобиной. Ей представилось, что Гундобина ждала от неё другого ответа, но что же могла сказать Анна Александровна?..
-- Ну, так до завтра, Гундобина... Мы всё это обсудим...