В ту же тяжёлую для Мировой минуту в другом конце комнаты слышались шумный говор и смех. Сидя на койке и злорадно улыбаясь, Худышка говорила:
-- Знаем мы их!.. На войну едут будто для добра, а на самом деле -- засиделась Анна Александровна в девках, вот и захотелось мужа... Там они, сёстры-то милосердия, все за офицеров да за докторов замуж повыходят...
-- Замолчишь ли ты, ведьма проклятая!? -- не утерпела и сорвала свой гнев Мирова.
В эту минуту ей захотелось броситься на Худышку и задушить её собственными руками. Она поднялась и почти насильно увлекла за собою Гундобину.
-- Серафимочке-то нашей тоже на войну захотелось... по муже затосковалась, -- продолжала хрипеть Худышка, и в её глазах выражались неприязнь и непонятная злоба.
Мирова и Гундобина вышли из палаты и снова долго ходили по коридору и о чём-то тихо беседовали.
Вечером, часов в десять, Анна Александровна, одетая по-дорожному, пришла проститься с больными. Она мало говорила и смотрела на своих больных с какой-то жалостью в глазах, а все они старались занять её разговором. Потом она молча поднялась с табурета и начала прощаться.
Она подошла к Надьке Новгородской, обняла её и поцеловала в щеку. Та замерла в каком-то непонятном оцепенении и потом медленно перекрестилась и опустила глаза. Анна Александровна подошла к Михайлине, простилась с ней и потом обошла всех больных. Когда она подошла к Гундобиной, её глаза наполнились слезами. Она близко прильнула к Гундобиной, прижала её к своей груди и тихо прошептала:
-- Прощайте, оставайтесь здесь... Если бы от меня зависело...
Она не закончила своей фразы, ещё раз поцеловала Гундобину и вышла. Больные проводили Анну Александровну глубоким молчанием, и долго потом в одиннадцатой палате было как-то жутко тихо.