-- Я не сейчас увлекаю тебя в компанию, а вот -- погоди, присмотрись к тому, что мы будем делать, тогда и рассуди. Недельки через две будет готово помещение, и мы начнём своё дело. Магазин, брат, чудеснейший сняли, на Литейной, недалеко от Невского... Товары у нас будут хорошие... а ведь нынче как торгуют этими велосипедами, да машинами разными!.. Ха-ха-ха!.. -- рассмеялся Порфирий Иваныч. -- Совсем скоро люди разучатся и ходить и писать, а всё, знаешь ли, машины будут: вместо ног -- машины, вместо рук -- машины, и вместо головы ещё какую-нибудь штуку придумают!
Порфирий Иваныч долго ещё говорил на тему новых изобретений и предприятий, по обыкновению увлекаясь и рисуя перед братом новые соблазнительные перспективы деятельности и новые источники наживы, но Игнатий Иваныч казался непоколебимым в своём созерцании жизни и смерти. Наконец, Порфирий Иваныч встал с намерением уйти.
-- Вот что, Игнатий, подумай ты тут на досуге, а потом и скажи твоё решение: через несколько дней я побываю у тебя... Ну, прощай!
Порфирий Иваныч пожал руку брата, подошёл к двери и, останавливаясь у порога, добавил:
-- Через две недели, в воскресенье, у нас в новом магазине молебствие по случаю открытия... Непременно приходи... Слышишь, Игнатий!..
-- Может быть, -- тихо ответил тот.
Порфирий Иваныч сообщил брату адрес нового магазина и ушёл. В первую минуту после его ухода Игнатий Иваныч хотел было вернуть брата и несколько подробнее расспросить его об условиях нового предприятия, но потом его что-то удержало от этого намерения, и он остался в постели, с которой не вставал целыми днями.
В сущности, острый характер мизантропии, в которую впал предрасположенный к этой болезни духа Игнатий Иваныч, миновал, и он переживал теперь какую-то тихую душевную грусть: словно он недавно утратил что-то дорогое и теперь не знает, что с собою делать -- искать ли новых предметов увлечения или оплакивать старые, которых уже нет? -- Призыв брата участвовать в каком-то соблазнительном новом предприятии ободрил Игнатия Иваныча, и теперь, сидя по вечерам и всё ещё грустя, он нередко задумывался и об этом "новом", о котором так увлекательно говорил брат; порой он даже досадовал, что так медленно движется время, и день освещения нового магазина так далёк!
Наконец, день этот наступил. В воскресенье, часу в двенадцатом утра, Игнатий Иваныч отправился на Литейную, и в заново отделанном помещении застал уже начавшееся богослужение. Недалеко от священника и диакона, облачённых в светлые ризы, стоял Порфирий Иваныч в новом сюртуке и в белом галстуке, а немного поодаль виднелась чистенькая кругленькая фигурка Силина. Пётр Флегонтыч был также в сюртуке, в белом галстуке и в руке держал громадный неуклюжий цилиндр. Всюду в помещении магазина были разложены и расставлены товары. У стены, налево, как войско во фронте стояли велосипеды разных систем, на прилавках и на столах виднелись пишущие машины и какие-то, ещё незнакомые Игнатию Иванычу, приборы и инструменты. Светлое облачение на священнослужителях, чисто начисто выбеленные стены и потолок, вылощенный пол, блестящие новенькие велосипеды и машины, наконец, сияющие физиономии Порфирия Иваныча и Силина и каких-то дам, нарядно одетых, -- от всего этого веяло чем-то праздничным, радостным и весёлым, поднимая и в душе Игнатия Иваныча какие-то, давно неиспытанные, чувства. С благоговением присутствуя на богослужении, он усердно молился, прося у Бога ниспослания благодати брату на пути его новой деятельности. Прикладываясь к кресту в руках батюшки, Игнатий Иваныч с каким-то радостным и трепетным чувством вытянул своё лицо и на мгновение закрыл глаза, когда прохладная "святая" вода оросила его лицо, залитое краской возбуждения. Прослезившись, он расцеловался с братом, когда кончилось молебствие, и с чувством пожал громадную руку Петра Флегонтыча. После молебствия все присутствовавшие на открытии магазина, не исключая батюшки и диакона, отправились к Порфирию Иванычу на завтрак.