Немолодой, сгорбленный и худой, ввалившиеся тусклые глаза, впалые бледные щёки: вот его портрет. На лице печать печали и страдания и что-то жалкое, одинокое, всеми оставленное во всём его существе. Все заняты собою и "своими", а он сидит одиноко, тяжело дышит и по временам кашляет.
Недалеко он него на лавке, на сундучках и на котомках размещалась группа молодёжи. "Маляры", -- определил я по их котомкам со следами краски и по их скудному "ручному" багажу. Сомкнувшись тесным кружком, они весело болтали и смеялись.
В шумной толпе маляров моё внимание остановил один парень, высокий, широкоплечий, с круглым веснушчатым лицом и с узенькими зеленоватыми глазами. Лицо его выражало смущение и было залито краской стыда. Окружавшие его товарищи смеялись над ним, иногда зло, и на его лице отражалось неудовольствие, иногда весело-добродушно -- и оно расплывалось от улыбки.
-- Ничего, Панька, не трусь! Приедешь домой -- бабушка Фёкла тебя излечит, у неё такая "знатная" трава есть от этой болезни-то! -- говорил, обращаясь к нему, один из товарищей. Насмешка кривила его губы.
-- А ловко он из больницы-то выкарабкался, одному не захотелось оставаться! -- говорил другой, указывая рукою на предмет общего внимания и повернув лицо к улыбавшемуся соседу.
-- И что врёшь! И что врёшь!.. Сами отпустили, потому, говорят, тебе всё равно скоро не излечиться! -- задорно возражает Панька.
-- И кралю свою, брат, оставил, -- деланно-печальным тоном вставил ещё кто-то из группы сидящих.
-- Подарочек-то от этой крали только при себе везёшь...
-- В багаж не сдал! -- зло шутит кто-то.
Маляры громко и весело захохотали, и мне стало ясно, каков тот "подарочек", с которым смущённый юноша вернётся в родную деревушку.