Не умер Григорий, хотя в больнице несколько раз считали его умершим. Совсем холодело и синело его худое тело, и дыхание приостанавливалось, а потом выходило так, что он оживал, чтобы через несколько дней снова ввести в заблуждение больничную прислугу. Остался жить Григорий для того, что бы сделаться "постояльцем" госпожи Кюнерейнен. И он добросовестно исполнял веление судьбы и вот уже двадцать лет служит своей госпоже.
Часто смотрю я на Григория и задаюсь вопросом: для чего он живёт?
Делает всё Григорий как машина, двигается как автомат, и мысли, и чувства в нём автоматичны... Где же в нём человек? "Где ты, человек?" -- хочется крикнуть, глядя на Григория. Всё умерло в нём, всё приспособилось к потребностям госпожи Кюнерейнен... "Где же ты, человек?.." И только одно сохранилось в Григории: в нём до сих пор жива память о Гильде. Он часто вспоминает её, и я несколько раз видел, как Григорий ходит по берегу, по той отмели, где когда-то ходила весёлая и жаждущая счастья Гильда.
Помню белую ночь на Ивана Купала... С каким-то волнением в глазах подошёл ко мне Григорий и как ребёнок, которого отпустили на свободу, радовался, что на сегодня его отпустила на все четыре стороны его суровая госпожа.
-- Гулять пойдём... Берег... Праздник...
Сказал он эти слова и улыбнулся, как редко улыбается. И только госпожа Кюнерейнен помогла мне понять смысл улыбки странного человека. Как оказалось, издавна установлено так, что в день Ивана Купала Григорий свободен.
-- Невесту он свою вспоминает в этот день, -- пояснила мне госпожа Кюнерейнен. -- Утонула она, а он всё о ней скучает... Много лет прошло, а он всё скучает...
Много лет прошло, а Григорий всё скучает по своей невесте. Сколько красивой печали в этом поклонении! "И он -- человек", -- говорю я себе, когда мы с Григорием вышли из дома и направились на берег моря. Годы сделали его безответным рабом, а его сердце осталось неизменным и не протестующим рабом старого чувства, -- старого и вечно юного чувства...
Шли мы с ним рядом, утопая в тёплом и вязком песке морской отмели, шли и мирно рассуждали о предстоящем празднике.
А он всё прихорашивался: то снимет шляпу и начнёт приглаживать седые волосы, то поправит на рубахе галстук, то одёрнет полы нового пиджака.