Благодаря этому скрипу, у Ткаченко была большая неприятность в первый же день появления его у полковника Зверинцева в качестве постоянной прислуги. Немощный и раздражительный Тихон Александрович как больное дитя был донельзя капризен, щепетилен относительно своих привычек и до самозабвения выходил из себя, если что-нибудь делалось не так, как он любил. Капитану нравилось, что колёсики его подвижного кресла скрипят: это был каприз его больной души, схимницы больного тела. Ткаченко, напротив, не понравился скрип и визг колёсиков, и вечером первого же дня, уложивши барина спать, он отвинтил гайки и смазал оси салом. Делая это, он в тайне думал даже угодить барину, который по первому впечатлению показался ему сердитым, но вышло наоборот.
Утром, когда Ткаченко катил коляску с барином в столовую к завтраку, капитан заметил, что колёсики не скрипят, и что было мочи крикнул:
-- Стой!.. Это что такое? Что это?..
Расширив недоумевающие глаза, Ткаченко взглянул на барина и испугался его позеленевшего лица и злых глаз.
-- Что это? -- спрашиваю я тебя... Отчего колёса перестали скрипеть?
-- Я... ваше высокоблагородие... салом их смазал... -- робко ответил денщик, и лицо его потемнело.
-- Мерзавец! Как ты смел? Кто тебе приказал? -- неистово кричал капитан, даже приподнявшись в кресле на руки.
На крик из столовой прибежали полковник с полковницей.
-- Папа! Бог с тобой, успокойся! Тебе вредно, -- успокаивая отца, говорил полковник.
-- Успокойтесь, Тихон Александрович, вам вредно, -- вторила полковница.