Студент Травин умирал, и, когда сравнил себя с умирающей чайкой, -- презрительная улыбка искривила его бледные губы, и он подумал: "Не всё ли равно!? Лучше смерть, чем это проклятое существование с опустошённою душою"...
И почему-то сощурил глаза и долго лежал так, мысленно носясь в какой-то безграничной тьме, где всё потонуло, утратило цвет, примолкло и притаилось, как будто ничего нет, как будто ничего не было... И ему нравилось быть слитым с этой тьмой и не видеть земли, света, людей... главное -- людей...
Студент Травин умирал, знал об этом, но никак не мог отдать себе отчёта: когда, как и почему он подошёл к этой грани, за которой только волнующая, не пережитая, неумолимая тьма... И для чего раньше было то, что называется "жить", если всё это потонет и притаится во тьме, как будто ничего никогда не было...
В начале он не понимал, что с ним происходит: нервы вдруг точно обнажились и стали необычайно чувствительными, а силы точно подорвались, упали... Мысли носились в пламени ярких образов, а необходимая на каждый день, самая примитивная сообразительность притупилась... И он часто не уяснял себе, что делается у него перед глазами в потоке "мутной" жизни...
Странно, и жизнь он называет теперь "мутной", а ещё так недавно она представлялась ему светлым и бурным потоком... И, именно, бурным потоком... Как же ещё можно было назвать недавно пережитое славное, бодрое время?..
А недавно, в споре со студентом Загадой, он обругал это сравнение пошлой банальщиной и, нервничая, уверял, что всё пережитое -- слякоть, промозглый туманный петербургский день, когда хочется уйти с улицы, опустить на окнах шторы, зажечь лампу и спрятаться от этой слякоти...
-- Знаешь, Загада, со мной и раньше так было!.. Прилепишься к жизни как к этакому влажному, вязкому телу и сосёшь какие-то соки, терпкие и приятные... А потом оттолкнёшься от влажного тела насыщенным и ходишь точно в хмелю... Потом проспишься, встанешь с похмелья, а голова тяжёлая, и в сердце тревога... Все дни у меня строились по одному плану: с утра до вечера туман всё больше и больше густеет, подхватывает тебя и несёт, несёт... Два часа ночи -- не спишь... три -- не спишь, и всё хочется ещё и ещё жить. Сутки казались короткими! А по утру, на другой день, подведёшь итоги прошлому дню и думаешь: "Ну его к чёрту, это опьянение, надо же быть и трезвым"... А к вечеру то же...
-- Нервы поистрепались, -- только и нашёлся сказать Загада, в сущности переживавший то же самое.
-- Да-а, а в конце концов, всё это -- слякоть! Помойная яма вся эта жизнь!..
Он задумался, усмехнулся, посмотрел в глаза Загады, ещё раз усмехнулся с кривой гримасой на губах и сказал: