-- И вся ваша бывшая революция -- слякоть!..
Загада хмурил брови и кусал ногти.
За последнее время Травин часто с каким-то непонятным цинизмом говорил о революции и называл её -- "ваша революция"... А ещё недавно он говорил "наша революция". И тогда Загада понимал его, потому что у них с Травиным было нечто общее. А теперь они оба отошли от этого общего. Загада ушёл на путь какого-то тяжёлого раздумья и не знал, как оформить себя и приспособить к новой жизни... Именно -- оформить, как говорил Загада сам себе... Прежний облик жизни точно стёрся или потускнел, а жить без облика нельзя...
"Если нет в душе содержания, то надо хотя бы формулу-то сохранить, -- думал Загада. -- Может быть, надо и формулу изменить и приспособить к новой жизни... Но надо что-нибудь сделать -- иначе нельзя!"
Для Травина не стало содержания жизни, и он точно не думал о её форме. Сбили его с ног, выдавили из него содержание, и он как бабочка, раздавленная на садовой дорожке чьей-то тяжёлой ногой. Форма разрушена, в сознании ещё бродит что-то, а ему даже не больно, а только смешно и над собою и над этой грубой ногой, которая его раздавила.
"Теперь для него нет ничего связующего с жизнью, -- думал о Травине Загада, -- он -- труп"...
Иногда ему хотелось возражать товарищу, и в нём вспыхивало острое желание сказать ему прямо в глаза это слово: "Труп!.. Труп!" Но его сдерживала жалость, и хотелось пощадить больного товарища. Можно не щадить себя в когтях новых, тягостных переживаний, но щадить Травина была его потребность.
-- Ну, что, Загада, не ожидал от меня таких выводов? -- спрашивал Травин.
-- Да, признаться, не ожидал!..
-- Ха-ха!.. Я поднял эти мысли из того же бурного потока, откуда ты всё ещё пьёшь мутную жижицу... Брось, брат, нестоящее это дело!..