Он читал, а впечатление от последней беседы с Загадой ещё не изгладилось, и в гирлянды тягучих мыслей повести невольно вплетались его мысли. И особенно яркой была одна мысль.
Когда-то и он искал Бога, только не такого, которого ищет теперь интеллигенция. Когда-то и он подходил к народу и обожествлял его, и тогда идея искания Бога бледнела. Богом становился народ, которому хотелось служить. Но и народ в представлениях Травина был не тем, чем он представлялся предшествующим поколениям. Он не думал, что народ как таковой -- всё. Он глубоко верил в положение: народ будет всем, когда достигнет чего-то. А когда он дорастёт? И дорастёт ли?..
Этот вопрос оставался без ответа.
"Не найдёте ответа на этот вопрос и вы, нынешние искатели народа, -- думал он. -- Но будет худо, если вы обожествите народ, не познав его... Такой Бог похож на нашего гимназического Бога, о котором так много и так горячо говорил наш гимназический законоучитель Василий Иванович".
Ему припомнилась благообразная наружность гимназического священника Малиновского. Его считали похожим на Христа: такое одухотворённое было у него лицо. И в те времена это лицо делало своё дело: были гимназисты, для которых Василий Иванович был авторитетом морали.
А кто он был? Обыкновенный попик. На вопросы гимназистов, скептиков по части религии, отвечал:
-- В Бога надо верить... Его нельзя познать и постичь разумом.
"Ужели же и нынешняя интеллигенция ищет народ в образе такого же Бога, в которого надо только верить... слепо верить, не постигая разумом?" -- спрашивал Травин самого себя.
"А впрочем, не всё ли равно... Пусть ищут кого хотят"...
И с этой думой он заснул.