-- Мне хочется жить!.. Жить!.. Всё равно, что делать, но только жить! Жить!.. Чувствовать, что я не ухожу от вас, что я с вами, ещё с вами... Чувствовать, что я пригоден ещё для какого-то дела... Соня, говори что-нибудь, уверяй меня, что я ещё буду жить... Что я имею на это силы. Ну, уверяй же меня!.. Дай мне эту веру, дай мне силу!.. Если бы я сказал тебе всё, что у меня на душе... Ты поняла бы, что я... что ты... Ты могла бы вселить в меня и новую веру, и новую силу... Впрочем, не буду говорить об этом... Ты с таким испугом смотришь на меня... Твои глаза расширены... Ты точно боишься меня...
-- Успокойся, Коля!.. Коля, я не боюсь тебя!.. Скажи, что у тебя на душе.
-- Потом, потом, Соня!.. Может быть, я и скажу...
Он опустил голову на подушку, не выпуская из цепко сжатых пальцев руки девушки. И закрыл глаза.
Скоро он заснул...
Соня сложила его беспомощные руки на груди, отошла и опустилась на стул. Горькое раздумье всё ещё отражалось в её широко раскрытых глазах. И сердце ныло от предчувствия чего-то близкого, но не понятного, дорогого, но уже потрясённого дыханием утраты.
Она ушла, оставив Травина заснувшим, и всю дорогу спрашивала себя: ужели же есть то, что она подозревала за последнее время?
"Ужели же он меня любит?" -- спрашивала она себя. И боялась ответить на этот вопрос.
XIV
Дней через десять Завьялов пришёл к Травину, когда в его комнате сидели Загада, Весновский, Соня, Пётр и Николай Николаевич.