-- Позвольте, позвольте, Николай Николаевич! -- кричал Травин.
И как-то странно звучали в тишине ночи их взволнованные голоса. А Верстов продолжал:
-- Прислушивайтесь лучше к тому, что говорит Пётр, а не его дядюшка... Пётр не застрянет в интеллигентском болоте... Оно, болото-то, это, полно тины! У него есть отвращение к мракобесию, а это уже половина спасения... Скоро, верно, нам с вами придётся идти на выучку вот к таким как Пётр...
И Николай Николаевич не проронил больше ни слова, сколько Травин не пытался втянуть его в разговор.
Травин долго не спал в эту ночь, и как вихри мятежные его подхватывали новые и властные мысли. Слова Верстова представлялись пустым звуком.
Пережитое казалось сплошным тёмным пологом, той тьмой, какой ещё недавно представлялась ему смерть. Будущее рисовалось ярким днём, красочным в своём блеске солнечных бликов и безграничным в своих далях, подёрнутых дымкой...
"Что же будет?.. Ужели я умру?.. Умру теперь?.. -- задавался он вопросом. -- Умру и от меня ничего не останется... Умру и не буду участвовать в новом процессе жизни, на котором остановятся люди... И всё это будет без меня... Ужели я умру?.. О, Боже!.. Боже!.."
И это слово, повторенное дважды, он выдавил из себя бессознательно.
С ранних лет оно таилось в его душе как одинокая и тонкая свеча в безлюдном и мрачном храме, и он прятал это слово, потому что не верил в то, что оно обозначало. И даже больше, он сам погашал свет и смысл этого слова. А теперь оно невольно озарилось в его душе и вышло и встало перед ним роковым запросом, ещё не облечённым в плоть...
Какой-то злой дьявол таился в его душе... Вот и он вышел, и он приподнялся и с кривой усмешкой на губах прошептал: