-- Что-то действительно странное совершилось, -- рассказывал потом Травин знакомым. -- Люди пели гимны свободы... Прогудел рожок, треснул ружейный залп, пали убитые и раненые... А на грязной мостовой валялись зонты, трости, калоши... Главное -- калоши, и их много...
Толпа смеялась над калошами, а он стоял и скорбно думал.
Минуту тому назад он мог бы красиво умереть... но остался жить... И калоши, валявшиеся на мостовой, казались ему символом его судьбы... Кто-то потерял его жизнь и судьбу на грязной мостовой, и его жизнь обесценилась...
С кровавого проспекта он унёс с собою это впечатление и целый день ходил по улицам и всё искал случая красиво умереть. Ночь захватила его в шумной толпе в поисках красивой смерти... Но в эту ночь уже не стреляли, по крайней мере, этого не случилось на тех улицах и площадях, где он ходил в каком-то странном чаду, с болью и со стыдом в душе...
И это время прошло. Скорбное переживание и теперь иногда тревожит душу, но оно уже побледнело... События отодвинулись, отодвинулась и возможность красиво умереть... А теперь только и осталась постельная жизнь...
Травин так именно и называл свою жизнь -- постельной. Посмеивался над Загадой, Весновским и кузиной Соней и говорил:
-- Товарищи!.. Товарищи!.. Вы хотя и на ногах, и веселы, и жизнерадостны, к чему-то ещё стремитесь, чего-то ждёте... А как вдумаешься в вашу жизнь, так и она похожа на мою, постельную... А?.. Ха-ха-ха!..
-- Партийной жизни у нас не стало, это правда, -- говорил Загада. -- Может быть, ты и имеешь право смеяться над нами...
-- И над собою, -- перебив, добавил Весновский.
-- Но называть нашу жизнь постельной, по меньшей мере, несправедливо, -- продолжал Загада.