Он улыбнулся, но уже другой улыбкой, -- улыбкой радости, улыбкой собаки, которую перестали бить, и она теперь валяется у ног своего господина, скалит зубы и по-своему улыбается.
В эту минуту Травин доволен был своим открытием. Он догадался, что кровь шла не из горла, не из лёгких, а из дёсен...
"Значит, жизнь ещё не кончена. Может быть, всё это ещё пройдёт?.. Ну, что ж, пусть так!.. Природа сама оттягивает развязку. Может быть, это и надо для чего-нибудь"...
II
За последнее время борьбы за жизнь его часто раздражала неизвестность будущего. Он не знал, когда всё это кончится. Он часто мечтал о красивой смерти на ногах, именно на ногах. Вот он во всеоружии стоит перед тем, что называют смертью, и ничего не боится. Это красиво ничего не бояться!.. Ещё так недавно, в дни свобод, он именно так и поступал: строил баррикады и потом без страха поджидал неприятеля и своей храбростью воодушевлял других.
А теперь, в эти дни, болезнь приковала его к постели, и он лишён и смелости, и воли... Той настоящей воли, которой он когда-то пел красивые гимны. Кто-то другой сочинил эти гимны, и Травин только повторял их, но всё же он был искренно воодушевлён ими. И он бросал на воздух чужие слова как огненные символы своей души, рождённой для свободы и воли...
Часто ему вспоминался один момент из недавно пережитых дней свобод.
Это было на Загородном проспекте... Люди двигались несметной толпой, пели, кричали, и дивные гимны свободы и победы оглашали воздух!.. Раздались выстрелы... Многие попадали: одни убитые, другие раненые... Толпа хлынула... На середине улицы образовался безлюдный четырёхугольник... Какой-то конный отряд пронёсся по мостовой: лошади и люди как звери... А люди как боги, ещё недавно певшие гимны воле и свободе, жались к домам, прятались в подъездах, в подворотнях.
Травин стоял в толпе и смотрел на мостовую. Его прикрывал собою от возможных сабельных ударов какой-то рабочий, большой широкоплечий человек... Он бранил солдат и громко ругался... И Травин помнит, что его воодушевлял своей бранью этот смелый человек. Помнит он, что ему приятно было и то, что этот человек стоит впереди его... Ему было и стыдно от этого, и приятно...
На грязной мостовой валялись зонты, трости, дамские муфты, калоши... Особенно много было калош: мужских, дамских, глубоких, мелких... Толпа заметила это странное обстоятельство... Кто-то громко сказал: "Смотрите, смотрите... сколько калош!.." Кто-то громко расхохотался, и Травин помнит, как зычно хохотал рабочий, стоявший впереди его... Страх, навеянный пронёсшейся конницей, развеялся, но зато пропало и то воодушевление, которым жила толпа за минуту перед этим.