-- Женское хозяйство, известно. Ничего с этим хозяйством не поделаешь, -- успокаивал хозяйку гость, видя, что Анне Марковне не особенно понравилось его замечание. А потом добавил. -- Ничего, устроитесь... Вон и к вам, я слышал, племянничек приехал. Может, он в свои руки возьмёт бразды правления?
-- Не знаю, как, -- вздохнула Анна Марковна, -- не любит он хозяйничать-то. Никогда не любил.
-- Да где ему и полюбить-то. Там, поди, хозяйство было небольшое. Жаль молодого человека! Столько лет пробыл в заточении, а жизнь-то ушла. Ему сколько же годков-то?
-- Да, по моему расчёту, 35 или 36.
-- Ого! Ещё жениться можно! Да только женитьба-то нынешняя ничего не стоит. Мы, вон, с Анной Степановной больше десяти лет прожили, а вышло вон какое дело...
С Анной Марковной Пузин нередко говорил о своей прежней семейной жизни. Он точно жаловался на сбежавшую жену свою, и вместе с тем ему приятно было вспоминать о ней.
-- Извёлся совсем Коленька.
-- Да-а... Политика уж такое дело -- изведёт! Я, вон, никогда не занимался политикой и вышел в отставку с пенсией, да и ордена кое-какие есть. А прожить жизнь и не быть отмеченным чем-нибудь -- ку-у-да невесело!
Они помолчали, хотя Платон Артемьич не любил молчать.
-- Не знаю уж, как он и жить будет. Живой покойник какой-то. И странный. Увидел щеглёнка в клетке и прочёл мне целую проповедь.