Поцеловать и умереть...
Я обожа-а-ю, я обожа-а-ю...
Под пение и хохот я незаметно для многих поднялся и вышел к себе. Из-за тонкой перегородки, отделявшей мою комнату от зала, голоса слышались явственно. Все дружно тянули: "Я обожа-а-ю, я обожа-а-ю!.." Раздался новый взрыв хохота, и я слышал голос Ивана Тимофеича, властвующий над всеми голосами.
В паузы, когда смолкала гитара, я слышал беспорядочный говор, звон рюмок и стаканов, а потом новые и новые взрывы хохота. Полчаса спустя Игнатий Николаевич поднялся и громко заявил, что уходит, после чего поднялся говор ещё беспорядочнее. Многие просили его оставаться, ссылаясь на то, что рано, и что веселье только что началось. Кто-то даже предложил Игнатию Николаичу засесть в "винт", но это предложение окончательно смутило Ивана Тимофеича, и он принялся извиняться, что, не предусмотрев, не запасся картами...
После этого долго слышались приветствия, шорох ног и отрывочные фразы. Из разговора оставшихся я легко заключил, что ушли Савин, племянник главного начальника и Пётр Осипыч. Старик Август Андреич говорил кому-то громко и негодующе:
-- Он что из себя корчит-то!.. Служит без году неделя, а тоже в спор со старыми служащими...
-- Ну, да что там -- Бог с ним! -- старался примирить Августа Андреича хозяин.
-- "Бог с ним"! -- передразнил Ивана Тимофеича возмущённый старик. -- Он думает, что университетский значок надел, так и ни весть какая птица! Надумал служить, так все эти шальные-то мысли вон, а то, пожалуй, как бы и худо не вышло!.. Мы -- чиновники... Да-а...
-- За чиновников тост, господа... Ну!.. -- воскликнул телеграфист, при этом он почему-то выругался.
Все задвигали стульями, слышался звон рюмок и стаканов, а потом раздалось громкое "ура!" Вскоре после этого выпили тосты ещё за разных лиц, и, наконец, Август Андреич зычно провозгласил: