В этот же счастливый период Савва Саввич повстречался с Костюшкой на арене общей для них скитальческой жизни провинциальных актеров, -- и с тех пор, в течение долгих лет, Костюшка и Зазнобкин вместе мыкались с провинциальными труппами по обширному отечеству, испытывая все прелести этой своеобразной веселой и полуголодной жизни.
Зазнобкин смешил публику, выпивал со своими поклонниками в буфетах, участвовал в загородных поездках, устраиваемых любителями сцены, а Костюшка объяснялся на сцене в любви, волочился, умирал, совершал "гадости жизни", ревновал и сам являлся причиной ревности, и некоторые из этих "грехов", невинно выполняемых на сцене, -- совершал и в жизни... И оба -- "комик" и "любовник" -- не заметили, как время и обстоятельства подкопались под основы их беспечной веселой жизни: Савва Саввич состарился, а Костюшка при одном неудачном падении на сцене, когда ему приходилось, по воле автора, покончить жизнь самоубийством -- сломал ногу, и сцена выбросила их, как уже негодных служителей искусства...
Тут-то вот и началась для них новая жизнь, ничем не похожая на то, что, собственно, было их уделом. Столица поглотила их, как она поглощает многих выбившихся из жизни людей. Бездомники, калеки, забытые поклонниками их талантов, -- они должны были вступить в борьбу с жизнью за кусок хлеба и с своими сценическими способностями оказались слабыми на жизненной арене...
Чем и как жил Савва Саввич -- сказать трудно. Это была жизнь дня, жизнь часа; это была жизнь улицы, жизнь ночлежного дома, жизнь "угла" у какой-нибудь ворчливой Пелагеи Петровны. А Костюшка приспособился и, порой, с горечью на душе вспоминая прошлое, отпускал пиво ищущим забвения петербуржцам... Но кем мог быть Костюшка, если все его прошлое, его происхождение, его родственные связи, -- все это было одно связное целое со сценой: он был сын провинциальной актрисы, рано сошедшей и со сцены театра и со сцепы жизни. Десятилетним мальчуганом остался он после смерти матери, и с тех пор сцена взяла на себя труд воспитать этого сына театра и с достоинством выполнила взятую на себя роль: Костюшка с "горящими глазами" говорил монологи и его драматический хохот пронизывал душу слушателя ужасом, а его рыдания понуждали публику подавлять "незримые слезы"...
Зазнобкин сидел возле небольшого кругленького столика с мраморною доскою. Перед ним стояла кружка с пивом, а на тарелке лежали две баранки и крошечный кусок сыру, и это "довольствие" составляло для голодного комика заметное явление истекающего, полного тревогами дня. Посматривая по сторонам спокойными улыбающимися глазами, Зазнобкин покуривал толстую папиросу, врученную ему Костюшкой, а теплая атмосфера многолюдного помещения благотворно действовала на его похолодевшие ноги, руки и лицо...
Прямо перед комиком за большим столом сидела компания немцев. Батарея опорожненных бутылок стояла перед ними, а в компании было заметно особенное оживление. В соседстве с Зазнобкиным сидел мрачный субъект с лохматою гривою волос и с посоловевшими глазами, а дальше виднелись еще посетители, пестревшие разнообразием лиц, костюмов и поведения...
Савва Саввич маленькими глотками потягивал пиво, грыз засушенную баранку, попыхивал папиросой и чувствовал себя свободно и хорошо. Даже инцидент с хозяйкою угла перестал беспокоить его, по крайней мере он утратил ту остроту, какую имел, когда Зазнобкин, оставив угол, "дрыгал" по улице, тащась чуть ли не за пять верста к своему другу Костюшке.
-- Как же это она... элегия-то?.. -- вдруг пришло в голову комика.
Он обвел глазами комнату и остановил их на Костюшке, который в это время объяснялся с каким-то толстым посетителем, затылок и лысая голова которого лоснилась при свете ламп.
Немного спустя толстый посетитель встряхнул руку Костюшки, галантно раскланялся с немцами, сидевшими за большим столом, и вышел. Зазнобкин встал и подошел к Костюшке.