-- Вышло, брат, так нам с тобой! -- только и нашелся сказать Саввушка. -- Выпьем-ка, лучше, все равно будет чему надлежит быть, -- добавил он и наполнил пивом стаканы.
Костюшка залпом осушил свой стакан, заложил за спину руки и снова прошелся по комнате.
-- Выпить-то выпьем... только...
Саввушка хотел было высказаться перед другом о своем горе, но что-то заставляло его молчать. Он знал, конечно, что Костюшка позовет его на ночлег к себе и завтра, как он сделал это сегодня, но разве это могло продолжаться все время, когда и Костюшка-то жил в конуре своего патрона и владельца дома, в котором помещалась и самая пивная.
Выпили приятели и -- странно -- от этого не стало им легче: Саввушка думал о Пелагее Петровне, об "угле", о старушке с оловянным глазом и рыжеволосом мальчугане, который теперь, вероятно, спит уже там, на его бывшей постели и, может быть, ему грезятся теперь сны золотые, беспечные...
-- Э-эх, Костюшка!.. Рыцари, брат, мы все какие-то... Взвинтимся, напыжимся, взлетим на высоту недосягаемую... а потом -- хвать!.. оземь, да оземь... ха... ха... ха!..
Савушка рассмеялся дребезжащим скорбным смехом и встал.
-- Костюшка!.. Брат...
Он покачнулся, подошел к Костюшке, облапил его за шею и добавил:
-- Прочти-ка, брат, ты мне: