-- А помнишь, Саввушка, Ивана Никифорыча?.. умер ведь он...
-- Да, да... как же, слышал... Чудак был, старый ловелас!.. -- вторил в тон друга Саввушка. -- А хорошо у него служилось... Он, знаешь, умел как-то обосновать труппу; мир и порядок, и публика лезла, помещики, знаешь, разные прогоревшие, купчики... и все такое...
-- Да... Сошину только погубил... это нехорошо... -- тихо, серьезным тоном перебил Саввушку Костюшка.
-- Да-а... -- протянул и Саввушка. -- Ну, что ж! не дитя ведь и она была...
И отставные артисты вспомнили эпизод из жизни молодой девушки, случайно появившейся на их сцене, но не случайно сделавшейся жертвой непорядочности и распущенности "поклонников талантов".
Оба друга смолкли, когда исчерпалась тема о Сошиной и когда из воспоминаний соткалась картина жизни и смерти молодой артистки, в гибели которой сыграл какую-то роль их антрепренер, Иван Никифорович. Старой болью отозвалось в сердце Костюшки это воспоминание. Когда-то Сошина остановила его внимание, и между нею и "любовником" завязались было отношения, так часто украшающие монотонность бродячей жизни артиста, но счастье и тут обошло Костюшку...
В комнате было тихо... Самовар потух. В окно стучалась расходившаяся буря. Кто-то ходил за стеною, в соседней квартире, и мерный темп шагов гулко отбивался в тишине ночи, и чем-то грустным веяло от всей этой обстановки.
Саввушка сидел на диване уставившись неподвижными глазами в потолок, а Костюшка разламывал штопором и без того изуродованную пробку от пивной бутылки, и оба молчали.
-- Сидишь вот так, Саввушка... по вечерам... и думаешь... и, черт... лешим каким-то кажешься себе: ни кола, ни двора... конура какая-то, а там... дальнейшая перспектива -- прилавок, бутылки, люди какие-то снуют перед тобою день и ночь... чьи-то пятаки подсчитываешь, а завтра -- то же самое... то же самое... Э-х, как надоело мне все это, Саввушка!.. Хочу еще куда-нибудь закатиться... да куда пойдешь?
Костюшка тихо поднялся и лениво, даже несколько пошатываясь и ковыляя на хромую ногу, стал прохаживаться вдоль комнаты.