В сумерки, когда умирал свет дня, из-под кустов вставали тени леса, воздушные и неподвижные, сумрачные и легкие.
Туманы сторонились от них и уходили на прогалины или прятались в лощинах. Птицы с испугом осматривались, поднимались к верхушкам деревьев и здесь засыпали чутким и тревожным сном. А деревья стояли сумрачные, молчаливые и, точно опасаясь чего-то нежданного, жались друг к другу и старались не шелохнуть листвою.
Ветер скучал в зеленой хвое елей и сосен и затягивал свою тихую, нежную и печальную песню. А у подножия сосен звенел неугомонный бессонный ручей...
Ночью тени лесные встречались под ветвями молчаливых деревьев, сцеплялись незримыми, но цепкими руками и начинали бродить бесшумным хороводом по лесным дорогам и тропам, по лесным прогалинам и по оврагам...
К утру седые туманы поднимались из оврагов и с прогалин и уплывали в небо к робким потухающим звездам. А скучавший в хвое елей и сосен ветер засыпал сном малютки, и ему снились хохочущие морские волны и дали печальных ковыльных степей, где было так вольно, так просторно!.. Там летали степные орлы, и с ними братался резвящийся ветер...
Из чащи леса выходили тени на дорогу, ложились в канавах, прятались за придорожными кустами и точно поджидали кого-то.
Ночью лесные дороги молчаливы. Молчаливы и тени лесные... Молчите же тени лесные, храня тайну моего сердца...
Иду лесной дорогой... один, точно упавший с неба и чуждый людям. Иду и тщетно силюсь развеять черные холодные думы. А дум много и все они цепкие, липкие... От них веет холодом пестрого извивающегося тела гадюки... Помнится, когда-то давно я брал в руки холодного гада и с тех нор ощущение липкого нервирующего холода застыло на концах пальцев. Вспоминаю об этом -- и холод прикосновения к телу гадюки ощущается с прежней силой.
Недавно свои мысли сравнила с холодной гадюкой и Наденька Вильбушевич... Какое странное совпадение!
У Наденьки на душе какое-то горе, но она тщательно скрывает это и от матери, и от брата, и от меня.