Шли мы по этой же лесной дороге, поднимаясь от озера к даче Вильбушевичей. Шла она задумчивая, с опущенною головою, молчаливая... Молчал и я. Молчали и робкие тени сумерек...
Это было в белую ночь, а молчание при бледном свете белой ночи всегда какое-то особенное, робкое, тревожное... В белые ночи люди робко молчат и потому, сколько бы они ни скрывали своих дум в этом молчании, всегда тайна вскроется. Стоит только поднять лицо, взглянуть в глаза смолкшего человека -- и все мысли его прочтешь в этих глазах.
В темные ночи молчание сокровенней: в нем тайна лесных теней...
Так случилось и с Наденькой. Я поймал ее в ее молчании и изобличил, вскрыл тайну ее сердца.
Мы шли молча в белую ночь. Ока старалась глядеть себе под ноги или в сторону леса. Иногда вскидывала взглядом к бледному небу и опускала глаза.
-- О чем вы так задумались? -- спросил я.
-- Ни о чем... так...
Но, по ее голосу я угадал, что она что-то скрывает. И сердце мое забилось и Наденька показалась такой близкой мне... Как часто сердца обманывает. Оно и меня обмануло.
Смеясь, я забежал вперед и остановился, преграждая ей путь. И она остановилась близко около меня, взглянула мне в глаза, и я понял все. И я сказал:
-- Неправда, Наденька! Вы думаете о чем-то горестном?