-- Я буду называть вас Надеждой Александровной, -- говорю я, -- но только скажите мне, о чем горестном думаете вы?
-- Не приставайте, Бога ради! -- воскликнула она. -- Мне хочется хохотать, а вы заподазриваете меня в какой-то горести...
-- "Заподазриваете!"... ха-ха!" Не красивее ли сказать - "подозреваете"... Надень... Надежда Александровна... -- посмеиваюсь я над нею, как посмеивался, когда она была гимназисткой и старалась выражаться, как в умных книгах. -- Красивее сказать: "вы подозреваете меня", -- настаиваю я.
-- Ну, все равно!.. Только не приставайте!..
-- И губки ее сложились в недовольную мину. А я люблю на лице Наденьки эту мину. Чуть уловимые штрихи около губы делают ее лицо серьезным и она становится похожей на взрослую женщину, на настоящую зрелую женщину.
Почему-то мне давно хочется, что бы в Наденьке скорее проснулась настоящая зрелая женщина. Так прекрасна она с своими темно-синими глазами! Так мила она с длинными ресницами!.. Лицо у нее бледно-матовое с чуть заметным румянцем, губы алые, а когда она смеется -- на ее щеках все еще выступают ямочки... А какая у нее большая коса! Какие у нее волосы!.. Хочется утонуть в их зыбких светло-каштановых волнах...
Мы прошли несколько дач с тускло горящими лампами и свечами на террасах и я сказал:
-- Надежда Александровна, о чем горестном вы думаете?
-- Опять?.. Фу!..
Но по тону последних восклицаний я уже определил, что Надежда Александровна Вильбушевич склоняется к тому, чтобы ответить на мой назойливый вопрос. Назвал я девушку Надеждой Александровной и как будто разом сделал ее зрелой женщиной. Наденька -- "медалистка" не имеет право на горестные думы, а Надежда Александровна уже в праве на это. И, помолчав, она ответила: