* * *
Как недавно все это было, в белую бледную ночь на террасе дачи Вильбушевичей.
В белую бледную ночь бледные робкие тени лежали под кустами сирени, жались к изгороди сада, таились в канаве. Бледные робкие тени жались у террасы в ветвях ползучего растения, тени ложились на бледное лицо Наденьки.
Я был с Наденькой на террасе, хотел рассказать ей сказку действительности и нечаянно коснулся струн ее души. Зазвенели туго натянутые струны и оборвались и в моей душе струны и сказка -- действительности осталась не досказанной.
А я хотел в этой сказке рассказать Наденьке о том, как я люблю ее. Я не мог сказать ей того прямо: я должен бы был употребить все те банальные, истасканные слова, какими объяснялись до меня сотни тысяч, миллионы людей... Я не мог сделать того. Мне казалось, что я только в торжественном гимне сумел бы расскать ей о том, как я люблю ее... Только в сказочном, только в вымысле я мог бы излить ей сказку моей души!..
Оборвалась сказка и осталась недосказанной...
Я хотел создать фантастическую ночь юга и напомнил Наденьке о какой-то ее ночи, с печальной нежной песней, с сонным морем, с звездным небом...
Из песней ее ночи выплыл тот призрак, который она назвала ненавистным мне именем... Кто тот Николай Николаевич, который раньше меня осмелился выйти из теней Наденькиной ночи?..
Это было в белую ночь на террасе дачи Вильбушевичей... Со мною была Наденька... А теперь я один. И белые тревожные ночи ушли куда-то и унесли в своих робких тенях милый мне образ Наденьки.
Сегодня ночь темная, холодная, беззвездная ночь осени. Я одиноко иду по той же дороге, по которой мы шли тогда вместе с Наденькой. Она шла влево от меня, шла склонив голову и пряча от меня и лицо и глаза. И мне казалось в ту ненастную ночь, что она прячет от меня свои глаза, чтобы не выдать своих чувств. Мне казалось, что она любит меня, только меня...