-- Что?.. Не слышу я! Погромче говорите! -- начал он.
На этот раз и я повысил голос и ещё раз повторил свою просьбу и желание. Рабочий опустился на стул, продолжая прерванный ужин.
-- Устали, что говорить: всё на ногах, -- вставила старушка и вышла; немного спустя, она внесла чашку с жареным картофелем и поставила её перед сыном.
-- Оглох он совсем! -- начала старушка, усаживаясь на прежнее место на кровать; она посмотрела на сына сощуренными глазами и вздохнула.
-- Просто беда у нас там! Выйдешь из завода и так... словно ошалелый какой, -- заметил и сын старушки. -- Я рессорщик... Грохот у нас такой, что не приведи Бог -- беда!..
Я понял, конечно, какого цеха человек сидел передо мною. Вдруг всплыло в памяти моей имя рано умершего, скорбного Гаршина и "Глухарь", описанный им. Когда-то, в юности, под влиянием рассказа, мне страшно хотелось увидеть человека, окрещённого этим крылатым словом, -- и вот теперь этот "Глухарь" передо мною -- и я внимательно осмотрел худощавое и утомлённое лицо Гриши, который с неутолённым ещё аппетитом кончал свой ужин.
-- Вот и отец-то тоже... с этим и в могилу сошёл, -- тихо, ни к кому не обращаясь, заметила старушка и опять глубоко вздохнула.
-- Да?.. И ваш муж тоже хворал? -- спросил я.
-- Да... да... хворал, сердечный!.. И Гришу-то он же около себя на заводе обучил. -- Старушка ещё раз вздохнула и добавила. -- Сам-то вот умер, а меня оставил маяться... Лет десять, али больше, совсем глухой был, а в последнее время так и совсем ничего не слышал. Умирает это он, а я стою вот так-то, у кровати. -- Старуха повела рукою в сторону. -- Спрашиваю его: родной, мол, какой завет перед смертью-то будет? Что, мол, прикажешь сыну-то, какое, мол, ему дашь благословение?.. Так ничего и не услышал, что ни спрашивала. Прошептал что-то этак... голову-то откинул, да и дух вон!..
Старушка смолкла, опустив голову и уставившись в пол грустными глазами... В комнате было тихо, за перегородкой по-прежнему плакал ребёнок, слышалась грустная колыбельная песня. "Глухарь" поднялся со стула, прошёл по диагонали комнаты к кровати, бесшумно ступая ногами, обутыми в чулки, обернулся и посмотрел на меня задумчивыми глазами. После этого он закурил папиросу, подошёл к столу, опёрся руками на спинку стула и громко сказал: