Вся жизнь Владимира Петровича "протащилась", как говорил он, в Петербурге". Дальше дачных местностей он не знал провинции. Родился он в "Ротах" на пятом этаже в большой и холодной комнате и с тех пор вот уже сорок лет живет в пятом или четвертом этажах больших и мрачных домов столицы.
Он боится высоты и не подходит к раскрытым окнам и не заглядывает на дно двора-колодца. Лестница у них в доме с узким пролетом, и он боится смотреть в эту темную и молчаливую щель.
Уличная толпа, шумная и разнообразная, не внушает ему опасений... Напротив, на людях в нем точно замирает безотчетный страх жизни. Но он всегда боялся конок, а теперь трусливо ежится, переходя улицу и косясь на приближающийся трамвай. Владимир Петрович боялся и городовых, когда проходил мимо их неподвижных фигур на перекрестках улиц. Ему всегда представлялась возможность "подозрения". Покажется Владимир Петрович городовому подозрительным, и он его арестует. Случаются такие ошибки. Бывают даже судебные ошибки, а в суде защитники и прокурор... Бывали даже такие случаи, когда вешали и расстреливали только по подозрению.
Последние годы окончательно нарушили нервную устойчивость Владимира Петровича.
Началось это с "этих проклятых" дней свободы. Товарищи по службе затащили Владимира Петровича в союз, записали членом и даже взыскали членский взнос. А потом, когда волна подъема спала, началось следствие. Ему сделали выговор, пригрозили увольнением, и он еще больше стал бояться и начальства, и жизни.
* * *
Летом Владимир Петрович с семьей жил в Парголове и боялся холеры. Солнечные дни и белые ночи еще умаляли страх перед страшной азиатской гостьей. Но вот белые ночи сменились ночами осени, и частые дожди точно разжижали душу и делали ее пугливой. Хотелось остаться на зиму на даче, но начались уже осенние похождения дачных громил, да и остаться на даче было бы не выгодно: годовой контракт на квартиру в городе лежал на его семье звеном тяжелой цепи.
Поспешили перебраться на городскую квартиру и повесили на окнах сторы и занавески. Владимир Петрович тщательно осмотрел все углы квартиры и сам принимал участие в очистке пыли и грязи. Он знал, что во время холеры надо жить чисто и хорошо питаться.
Софья Андреевна и он чаще обыкновенного заходили теперь на кухню, серьезно беседовали с кухаркой о холере и наставляли ее, как надо жить, чтобы избежать заразы. Пили они только кипяченое, ели -- прожаренное и проваренное, из булок делали сухари, фруктов совсем не ели, а к овощам относились с подозрением.
А страх не отходил от них, и еще страшнее становились каждый новый день и каждая ночь.