Его внимание сосредоточилось на последнем вопросе Вити. В самом деле, как это странно, что он, Владимир Петрович, никогда не задумался над вопросом: способен он пойти добровольцем или нет?.. Этот вопрос казался ему каким-то остро режущим, как трудный вопрос на экзамене.
Владимир Петрович припомнил те дни, когда собирали дядю Федю на Дальний Восток. Юный лейтенант не боялся смерти, подтрунивал над трусами и уверял сестру, что через два года вернется домой с грудью, обвешанной орденами...
-- А вот и не вернулся, -- подумал Владимир Петрович. -- А все-таки он не боялся... А я трус, трус, трус... Всего боюсь... Сонечка уверяет, что это от того, что жизнь стала страшной... Правда, жить как-то страшно стало. Нельзя быть уверенным, будешь ли жив через день, через час...
Естественной и необходимой непоборимой смерти Владимир Петрович не боялся, хотя и хотелось жить и думать, что этой жизни еще много. Его пугала неожиданность смерти, независимой от состояния здоровья. В самом деле, могут войти к нему в комнату и крикнуть: "руки вверх"... И жизнь кончена. Может случиться и так. Сделают облаву на весь дом и начнут обыскивать квартиры. Придут и к нам, и обыщут, и найдут что-нибудь подозрительное, и арестуют, и предадут суду... и повесят...
Цепь этих мрачных мыслей охватывала его и стягивала душу. И он боялся страшной жизни, как раньше боялся смерти...
* * *
Когда няня укладывала Витю в кроватку, он спросил:
-- А как же его убили... Трофима-то?..
-- А так, милочка, и убили... Настигла его вражеская пуля, угодила куда-нибудь в голову или в грудь -- и дух вон...
-- И дядю Федю на войне убили... -- продолжал мальчик.