Подходит ко мне Нагиб и с улыбкой смотрит на меня: как я протираю глаза, как я отплевываюсь от едкого горького дыма.
-- Давай огня бульше, Василий. Ночь бульно холодна будет, -- говорит он мне ломаным русским языком.
И вот мы пьем с ним чай темным вечером и ждем, когда придет холодная и темная ночь.
Высыпали на небо звезды, а облака ушли куда-то в даль степи и не исполнили своей угрозы. Теплом весны повеяло из степной дали, и хотелось спокойно сидеть у костра и дремать или прислушиваться к голосам степной ночи на берегу извилистой красавицы Дёмы.
Кричали на отмели кулички, еще не заснувшие вешней ночью, когда так хочется любить и ласкать кого-нибудь. Где-то вдали скрипел коростель... Где-то далеко в степи перезванивали колокольчики, привязанные к шеям сосунков-жеребят.
Молча сидел Нагиб у костра и смотрел в даль степи. А мне хотелось быть во власти того рассказа, который я услышал от Нагиба. Смотрел я на речку, и мне представлялась и Фатима с ее отчаянной решимостью покончить дни свои самоубийством, и старик Нурей, который так старался спасти дочь и потом тосковал по ней, и Нагиб, который дожил до седых волос и сохранил в себе память о вешней речной катастрофе.
-- А давно это было? -- спросил я.
-- Сява? -- отозвался Нагиб, очнувшись от задумчивости.
-- Давно ли это было, когда умерла Фатима?
-- Малайка (мальчиком) я була... сапсём мала-мала лошадка пахал степь... Умирал Фатима, умирал Сафиулла, а старик-атай Нурий сказал мина: Нагиб, ходи турецкий сторона, режь турка... Турка наша Сафиулла резал, Фатима Сафиулла любил, вода пошел... Ходи, Нагиб, турецкий сторона, режь турка... Один вера наша, один Бог... Засем турка Сафиулла резал...