-- Место-то тут всё одно, что моё, что твоё, -- не вытерпел и сосед, проворчав за грязной перегородкой.
-- Я здеся десять лет промышляю, а ты что... щенок!
-- Дворник Аким Петрович мне позволил, и нет тут никакого твоего дела.
-- Аким Петрович! Аким Петрович може и дозволял, пока болесть меня не отпущала, -- отвечал Федотыч, рассматривая бутылку из-под кваса, на боку которой чуть заметно змеилась трещинка.
-- Аким-то Петрович сказал, что старик-то, мол, умер, вот мы с дяденькой тут и определились, -- доказывал своё право паренёк.
-- "Умер, умер"... Не спросил вас-то вот Господь Бог! Плохо сделал... Тебе бы вот с дяденькой-то поколеть, чем этак-то чужой хлеб заедать...
Паренёк уже не слушал ворчания Федотыча. Высыпав в мешок последнюю добычу, взвалил он грязную ношу на плечи и, с насмешкой в глазах, посмотрев на старика, произнёс:
-- Счастливо оставаться... покойничек!..
Старик сердито посмотрел вслед удалявшемуся конкуренту и долго потом что-то ворчал себе под нос.
Наступили сумерки. Во дворе потемнело. Ещё гуще закружились в воздухе мокрые снежинки, и так скучно и неприветливо стало среди тёмных и грязных стен. До позднего вечера рылся Федотыч в мусоре выгребных ям, и в душе его таилась злоба на "проклятую болесть", нарушившую весь уклад его прежней жизни.