Толстяка-управляющего домом она нашла во дворе: он следил за тем, как дворники складывали в сарай только что привезённые дрова. Сама не зная, для чего, она рассказала толстяку о болезни тряпичника. Тот равнодушно выслушал старуху, нахмурил почему-то брови и, не проронив ни слова, пожал плечами.
Часа в четыре Таня была страшно перепугана отцом. Сидела она около окна и обмётывала петли только что сшитой кофточки. Наступали ранние декабрьские сумерки, и в комнате становилось темно. Федотыч вдруг как-то сорвался с постели, сел на матрац, спустив ноги и хрипло спросил:
-- Таня!.. Голубушка!.. Похоронили они меня... похоронили...
Таня поднялась с места и с испугом в глазах придвинулась к больному.
-- Похоронили они... и дворник, и тот щенок-то с Охты... Похоронили...
Старик дико ворочал глазами и судорожным движением пальцев мял конец одеяла. Таня поднесла к губам больного ковш с водою, со страхом заглядывая в широко-раскрытые, воспалённые глаза отца. Он продолжал говорить что-то, но ни одного слова уже нельзя было разобрать: голос его становился глухим и хриплым.
-- Тятенька, ляг!.. Ляг!.. -- проговорила девушка и быстро выбежала за дверь.
Скоро она вернулась в сопровождении Анфисы Ивановны.
-- Танюшка... касатка... верно, скоро! -- шептала старушка, прижимаясь к девушке и смотря на Федотыча. -- Иван Кирилыч говорит, непременно в больницу надо, потому -- из участка приказывали: болезнь какая-то по городу ходит. Я, дура, пошла к нему, подождать бы... Куда ему в больницу: человек душеньку праведную Богу отдаёт... Попа бы позвать...
Старушка убежала, бормоча про себя о попе и о душеньке больного, которой надо отпустить грехи вольные и невольные. Имя Бога не сходило с уст перепугавшейся старушки, пока она бежала по двору до квартиры Кирилла Ивановича.