Умер странно-одиноко, точно утонул в какой-то пустоте, и никто не заметил, как он переселился из этого "божьего света" в тьму вечности.
Лакей "меблировки" пришёл будить Блудова в десятом часу утра, а в одиннадцать вызванный полицейский врач уже сказал свои страшные слова:
-- Он умер от разрыва сердца...
Казимиров ясно представлял себе эту "меблировку" с длинным коридором и дверьми по обе стороны. В одну из этих дверей входил Блудов, когда возвращался домой, из той же двери выходил, когда отправлялся на службу. Как будто эта дверь с цифрою 46 была родной матерью Блудова; каждое утро она рождала его, чтобы он шёл на службу и подсчитывал "чужие" деньги; каждый вечер эта же дверь распахивалась перед Блудовым и встречала его как мать родная, с распростёртыми объятиями.
Казимиров видел, как из той же двери выносили бездыханный труп друга, и он тогда же подумал: "Как всё это странно"...
А когда труп Блудова лежал в гробу, в покойницкой, он опять подумал: "Как всё это странно"...
И только когда глазетовый гроб с останками Блудова везли чёрные лошади под тёмными попонами, а за тёмным катафалком шли сослуживцы покойного, какие-то новые чувства и представления ворвались в душу и мозг Казимирова и точно переделали в нём что-то: смерть перестала казаться страшной.
Было холодно и ветрено. Шёл мокрый снег и облеплял и тёмные попоны лошадей, и катафалк, и ризу батюшки, и цилиндры, шляпы и шапки на головах провожавших.
Этот холодный мокрый снег назойливо лез к лицу, садился на ресницы, орошал щёки... И казалось, будто все горько плакали.
А на самом деле никто не плакал. Да отчего было бы и плакать? Блудов для всех и всегда был чужой. В конторе, где он служил, его считали своим постольку, поскольку он умел считать "чужие" деньги. Жил он одиноко, родных не имел, но друзей у него было много.