Шараборин последовал его примеру.
Оба ели быстро, жадно, с азартом, будто опасаясь, что кто-нибудь вдруг нарушит их еду и выхватит изо рта куски. Они громко чавкали и проглатывали мясо, почти не пережевывая его.
Хмель брал свое, кружил голову, туманил приятно мозг.
Шараборин отбросил далеко в сторону последнюю обглоданную кость и вдруг сказал:
— Последний раз пили вместе… Я, однако, дальше не пойду. Укажу тебе дорогу, а дальше ты, как знаешь, пойдешь сам.
Он сказал это и оскалил зубы в улыбке.
Оросутцев откинулся назад и от неожиданности весь как-то сжался, будто на него навели ружейный ствол.
— Ты что? — едва смог выговорить он, сдерживая накипавшую злобу.
— Не пойду, — подтвердил Шараборин и продолжал: — Ты таишься от меня, думаешь: «Глупый Шараборин, ведет и пусть ведет, а зачем ведет, не его дело». Ты уедешь на самолете, а я что? Куда я пойду? Сзади майор… Ты будешь там, а я опять в лагерь. Плохо так, совсем не годится. Ты будешь жить, а я подохну, как собака. Изловят меня. Они идут по следу, а от следа никуда не уйдешь. Тайга, тундра, горы, — везде след…
Слушая Шараборина, Оросутцев почти машинально достал папиросу и сжег не менее дюжины спичек, прежде чем закурил, хотя рядом было так много огня.