Он сделал несколько жадных глубоких затяжек, от которых еще больше закружилось в голове. Но он еще не был пьян до такой степени, чтобы не понять, что в эту минуту решалась его судьба. Он еще ясно отдавал себе отчет в своих действиях, мыслях. Он хорошо знал, что завтра, в это время, должен быть у Кривого озера, иначе все пропало. Самолет может прилететь только раз, и только завтра, как сообщил Гарри. Что делать? Но тут изворотливый и еще не отказавшийся служить ум Оросутцева внезапно подсказал ему решение, провокационный ход. Сейчас, больше, чем когда-либо, он представлял себе, что нельзя ни ругаться, ни оскорблять Шараборина.
— Чего же ты хочешь? — спросил Оросутцев.
Шараборин посмотрел на него, будто прицелился, и Оросутцев отчетливо увидел его расширенный зрачок, отливающий желтизной, точно у кошки.
— Я? Я?.. — заговорил Шараборин. — Я хочу знать, что будет со мной, когда ты улетишь?
Таким вопросом Шараборин сбивал своего сообщника с занятых им позиций. Оросутцев ожидал ответа, а не вопроса. Он замешкался, а Шараборин, воспользовавшись паузой, уже сам отвечал на свой вопрос:
— Я сам знаю. Пропаду я… Изловят меня. Так или нет?
«Он прав, — мелькнула мысль у Оросутцева. — Что же сказать ему? На какую карту сделать ставку, чтобы не сорваться?»
— Молчишь? — продолжал Шараборин и, подняв щепку, стал нервно ковырять ею в зубах.
— Нет, тебя не изловят, — сказал, наконец, и сказал очень твердо и уверенно Оросутцев. — Не изловят. Ты улетишь вместе со мной. Довольно тебе тут болтаться, жить затравленным волком, бродить по непролазным чащобам. Довольно! Хватит! Поживем еще на той стороне.
Шараборин на какое-то мгновение поверил словам Оросутцева, но потом подумал: