Как и в первый раз, Ожогин выслушал Грязнова и так же спокойно спросил:
— Ты понял, почему я протестую?
— Да, но почему вы... — Андрей оборвал фразу на полуслове и подошел к окну, встав к Никите Родионовичу спиной.
— Вижу, что не понял, — сказал Ожогин.
Он решил довести урок до конца. Нельзя было выпускать из повиновения горячего и опрометчивого друга. И не только потому, что Ожогин боялся за исход дела, но и потому, что он полюбил Андрея, привязался к нему, жалел его как младшего брата.
Никита Родионович лег на тахту, выжидая, когда Андрей успокоится. Андрей все так же стоял у окна в только много времени спустя, наконец, тихо проговорил, не поворачивая головы:
— Я неправ, Никита Родионович.
— Ну вот, — спокойно проговорил Ожогин, поднимаясь с тахты, — надо собираться на занятия.
— Но я неправ не потому, что хотел итти, а потому, что решил это самовольно, — добавил Грязнов.
— Согласен, — сказал Никита Родионович, одевая пальто.